Приехали, городских гостинцев привезли: колбасы, сыру, выпивки. Гришка сунул отцу бутылку «Столичной», а Зинаида свой коньяк выставила на стол — нарочно, чтобы все видели. Любит прихвастнуть, водится за ней такой грешок. Да пусть, не велика беда: женщина, да к тому же молодая, рада, что живет в достатке.
Иван взял коньяк, стал изучать красивую наклейку:
— Три звездочки… Это што такое означаеть?
— Трехлетней выдержки, — охотно пояснил зять.
— Ох ты! — удивился Иван. — А у меня больше трех недель не выдерживается. Хоть свое, хоть купленное, как бы далеко не спрятал, все равно не удержишь: сразу и повод находится, и компаньоны. А это сахарная голова нарисована? Его из сахара разве делают?
— Нет, это гора Арарат — символ Армении.
— На сахарную голову похожа. Раньше, я еще помню, сахар такой был. Конусообразная глыба такая и завернута в синюю бумагу. А крепкий был, молотком бей — не разобьешь, только искры летят. «Сахарная голова» почему-то назывался.
— Эй, дед, хватит бутылкой любоваться, давай помогай, — прикрикнула на него Нина. — Достань из погреба картошки и начисть. А я пока мясом займусь, — засуетилась Нина — принялась готовить обед.
Дочь и невестка переоделись, оттеснили Ивана, отобрали у него нож: «Иди, дед, погуляй, сами управимся». А ему то и надо, повел ребят во двор сооружать стол в садике под деревом: тепло ведь на улице, будто летом. Тихо. Деревья цветут — вишня вся в белом, пчелы в ней как в улье гудят.
Соорудили под вишней стол, стулья вынесли, на них удобней сидеть, чем на скамейках. Справились — делать нечего. Тогда Иван метнулся в погреб и вынес оттуда бутылку под мышкой, а в руке, как в блюдце, три соленых помидора. Положил помидоры на край стола, кивнул Гришке:
— Пойди укради три стопки, чтоб бабы не видали. Спробуем мой «Арарат», шо тут у меня получилось. Может, его вылить надо, пока не поздно.
Гришку не надо долго упрашивать — побежал. Зять — городской парень, инженер с металлургического завода, ему нравится вся эта деревенская простота тестя, он улыбается, берет в руки бутылку, рассматривает этикетку.
— А в чем тут секрет? — спросил он. — «Столичная»?
Иван ухмыляется:
— Не, не столичная, наша, периферийная. — И подмигнул.
— Такая чистая! — удивился зять.
Гришка принес стопки, налили.
— С праздником! — сказал Иван, и, чокнувшись, они быстро выпили, будто и в самом деле боялись, что их кто-то застанет за этим делом. — Ну как? — спросил Иван.
— Хороша! Крепкая! — похвалил Гришка.
— Ну надо же! — продолжал удивляться зять. — Главное — чистая и запаха не чувствуется.
— Значит, одобряете? Всё! Оставляем на месте до обеда.
Закусили помидорами, высосали их со смаком. Иван съел свой целиком, у зятя осталась кожица, и он не знал, куда ее деть, оглядывался по сторонам. Иван помог ему:
— Да брось вон на землю, шо ты носишься с ею?
Повеселели, разговорились.
Гришка вспомнил что-то, побежал в дом. За ним вскоре ушел и зять — магнитофон настраивать: привезли с собой.
От нечего делать Иван взял палку, вышел за ворота. Там, возле дома Непорожнего, мужики уже дулись в домино, «забивали козла». Иван не любил эту игру, ворчал про себя на мужиков, когда они и в будний день, и в праздник, вот так убивали время. Когда же это было, чтобы мужику делать было нечего? А теперь сидя-ат… И этот лоботряс с ними, Митька Сойкин, соседский парень через дорогу. Гришкин ровесник, а пристал к мужикам как репей: не успеет с работы прийти — сразу бежит к ним черные костяшки гонять. И на работе тоже, говорят, домино из рук не выпускает. Работает он монтером в больнице, за целый день если случится где пробку заменить или другую лампу вкрутить, так это, он считает, много сделал. Часами вместе с выздоравливающими стучит костяшками где-нибудь в глухом углу коридора. И не надоедает человеку.
«Нет, непутевый народ…» — думал о них Иван и обычно обходил их стороной. Но сегодня праздник. У Ивана хорошее настроение, ему хочется на люди, и он подошел к ним. Поздоровался и тут же заметил:
— Думал, хоть игру какую новую сочинили ради праздника, а вы все то же. У вас, наверно, на заду уже мозоли, как на пятках, понатерли?
— Мы закаленные, дядя Иван, — первым отозвался Митька и захохотал.
— А ты бы последним высказывался, — сказал ему Иван. — Молодой, а протираешь штаны, как инвалид престарелый.
— Ну вот, сразу упреки-подозрения…
— Не вноси смуту в наши ряды, Павлович, — сказал весело Непорожний и, подняв высоко над головой руку, выждал, пока сосед сделает свой ход, ударил с силой доминошной костяшкой по столу: — Все! «Козлы»! А? Вот как надо играть! А теперь считайте! Может, сыграешь с нами, Иван Павлович? Надоело мне с этими слабаками.
— Не, некогда мне, — покрутил головой Иван. — Я сейчас пойду: гости там, дети поприехали.
— Тебе все некогда, все некогда. Сколько мы живем, все тебе некогда. Ну теперь же уже одни остались: детей вырастил, скотину не держишь, ну поживи ты для себя хоть немного.
— А я для кого живу? — возразил Иван.
— Да нет… Свободно… Для своего удовольствия!
— Легко? — подхватил Иван.
— Легко. А что?
