Звуки исходили из кухни. Говорили две женщины, одна из которых Виктория Револиевна. Обернулся: на крючке висела чья-то шуба, алые туфли стояли в углу. Мама «Андрея Ивановича» старательно избегала красного цвета — по её словам, этого цвета и так хватало на улицах страны. У хозяйствующей по дому Риммы туфель никогда не было.
Скромной поступью двинулся в гостиную, в которой никого не оказалось. Я молчал и слушал речь.
— Он изменился, сильно изменился. Каждый день боюсь, как бы не сошел с верного пути, сколько же мы намаялись с ним. Мы его очень любим, но в последние годы доходило до невыносимого.
— Правда изменился?
— Это случилось внезапно. Андрюша тогда вернулся с очередной попойки, его привезли друзья и спихнули нам под дверь. Какой позор, думали мы. Ведь здесь живут люди из Совмина. в комсомоле тогда поговаривали о его исключении из ЦК. Гришенька аж дату запомнил — девятого числа, сразу после Женского дня. С тех пор ни капли не пьет, ведёт себя послушно.
— Удивительно, Виктория Револиевна.
— Может, это и судьба, что ты вернулась в такой момент. Ему нужна поддержка.
Пауза.
— Виктория Револиевна, боюсь, из-за меня тогда Андрей и сломался. Не навредить бы.
— Что ты, Андрюша тебя любил, и сердцем чувствую, что до сих пор любит. У молодых, из непростых семей, всё так сложно, Шекспир бы позавидовал.
— Ромео и Джульетта? — во втором женском голосе послышалась усмешка.
— Ладно, расскажи лучше, как там, в Берлине?
— Ох… Можно, я отвечу по-булгаковски?
Виктория Револиевна засмеялась.
— Люди те же, только чуточку посчастливее, — продолжил второй голос. — Квартирный вопрос их испортил. Но картина писана на том же холсте, теми же красками.
— Понимаю… А есть возможность закрепиться в Европе?
— Пока не знаю.
— А в МИДе помощь не предложили?
— Это будет неприлично. На уровень ниже опуститься.
— И правда, как я не подумала… — Виктория Револиевна рядом с неизвестной девушкой превратилась в супермаму. — Но пробовать необходимо.
— Как у Андрея дела в комсомоле?
— После того, как Константин Устинович умер, мы обеспокоены дальнейшей перспективой. Пыталась выйти на контакт с Мишиным, но в ответ тишина. Пока. В комсомоле к нему стали относиться серьезнее, только пошучивают, что в бога поверил.
— Да вы что? — звонкий смех второго голоса.
— Не поверишь, но именно так. Знаешь, он уезжает на работу, а я сажусь на диван в его комнате, прямо на краешек, сижу и говорю: «Кто бы ты ни был, бог ли, человек ли, за изменение моего сына бесконечное спасибо».
— Андрей скоро вернется?
— Обещал не позже полуночи. Ты что, уже убегаешь? Хоть чай допей.
— Мне неловко, Виктория Револиевна…
— Не вздумай! Нет никакого повода для стеснения.
— Мне бы хотелось остаться, правда. Только трудно будет сдержаться. Его душить воспоминания начнут.
— Лира, ты для нас как дочь. Пожалуйста, останься.
Это имя…
Лира. Лира? Лира! Неужели та самая несостоявшаяся жена?
От удивления рука скользнула со шкафа, зацепив пуговицами рукава корешок книги; Владимир Ильич Ленин полетел вниз, шлёпнулся со слоновьим грохотом. Виктория Револиевна охнула.
«Ах, Ильич, за что?», — возмутился я.
— Андрюша? Это ты?
— Да, он самый, — пришлось выйти из сумрака. — Доброй ночи.
Мать «Андрея Ивановича» сидела за столом, а девушка, с которой она общалась, уперлась спиной в подоконник. Тонкая фигура, возможно, слишком тонкая для того, чтобы засчитать красивой. Широкая черная повязка на голове оголяла высокий лоб, а почти что белые волосы были хорошо «нахимичены». Узкое лицо. Темная помада. Вся контрастная.
Я не знаю этого человека, но следовало бы изобразить какую-то обескураживающую эмоцию. Какую? Отвращение? Гнев? Если «Андрей Иванович» запрещал даже упоминать её имя, то крайне маловероятно, что между ними сохранились хотя бы остатки отношений. Однако девушка всё же рискнула и пришла. Во всём непонятном мозг ищет сакральный знак.
Мама, мне надо было идти в театр, а не в историки.
— Лира? — спросил я, сурово глядя в её светлые глаза.
— Да, она самая, — девушка улыбнулась, одновременно сложив руки на груди.
Виктория Револиевна, как бы остерегаясь плохого, быстро подошла ко мне и крепко обняла; незаметно в объятии принюхалась к моему дыханию. Подняв голову и показав довольную улыбку, она тут же бросилась во множестве извинений и просьбах отпустить её к мужу:
— Андрюша, к нам заехала Лира. Присаживайся, чай попьете. Нет, не хочешь? Тогда утром. Командировка у Лиры в ГДР завершилась, переводят в Москву. Я попросила погостить у нас, думала, ты обрадуешься.
Тончайший момент конспирации. Among Us. Как зря, что не расспросил Татьяну о несостоявшейся жене! У меня ничего на неё нет, если начнет дергать за детали — рухну как Ильич на пол. Предстоит манипулятивная игра вопросами.
— Я тоже рад, что Лира вернулась, — произнес как можно осторожнее, чтобы закрепить первичный контакт.
На лице девушки застыла выжидательная улыбка. Мы смотрели друг на друга. За её спиной тремя этажами ниже жил в фонарях проспект. Темная душа в поддельном желтом свете.