— Звонил он. Это не твоя кровинушка, потому и усилий ноль. Будь Андрюша твоим сыном, вцепился бы в него и ни шагу назад. Ни шагу! А у тебя на лице чеховская трагедия, всё ходишь в пустых муках и сомнениях. Решительным надо быть, Гриша!
— Прекратите, — вставил я свое слово.
Разговор закончился. Всё остальное время мы ели молча.
Во вторник директор автозавода, нацепив личину отстраненности, уехал к себе на работу, где решил утопиться в рутине. Больше я о нём до самого отъезда ничего не слышал. Виктория Револиевна коротала вечера на кухне, заливала бокал за бокалом, жаловалась на судьбу, на то, как проклята эта несчастная Москва, и что не стоило ей ездить в столицу лимитчицей, а лучше бы осталась в своей Смоленщине.
Домохозяйка Римма, узнав о случившемся, втайне ото всех зашла в мою комнату и положила желтый конверт; внутри оказалась маленькая и старая икона, растрескавшаяся и с облупленным лаком. Мне стало не по себе. Я решил не обижать старушку, но брать подаренное категорически отказался. Во-первых, от левачества мне досталось твердое убеждение: «Ни богов, ни королей, только человек». Если буду ссылаться на бога, то передам свою жизнь в руки неясной судьбы. Во-вторых, за ношение религиозной атрибутики могли устроить очень серьезную взбучку. До 1988-го ещё два с лишним года. Никакого примирения партии с церковью не было и пока не предвидится. Прежде всего хотелось сейчас избежать любых ссор, конфликтов и разбирательств по поводу религии. В-третьих, я не испытывал тяги к иконе и вере, мне придавали силы люди, которые окружали. Их бы я предпочел забрать с собой, а не икону. Чтобы не кривить душой, положил конверт в дальний угол книжного шкафа, подальше от чужих глаз.
Впрочем, это очевидный утопизм. Как я возьму с собой Татьяну Гиоргадзе? А Сергея Курочку? Нужно быть реалистом. Лучше определить для них задачи, которые следовало бы выполнить даже в случае моей смерти. Это самый отрицательный сценарий из всех возможных. Но глупо ведь его игнорировать. В Афганистане люди гибнут, возвращаются покалеченными. Это война, а не симулятор.
Перед самым отъездом мне довелось пообщаться с афганскими ветеранами из комсомольцев. И очень крепко запомнился разговор с одним из них. С абсолютным спокойствием русоволосый парень рассказывал, как их отряд положил караван с моджахедами, расстреляв на подлёте с пулеметов: «Пули одинаково ложили и верблюдóв, и душманов, короче всех загасили. Они пытались наш борт обстрелять с земли…»
Совершенно хладнокровно он говорил про тяжелый бой, в котором наглотался песка на всю жизнь вперед, и как в этой грязной мордобойке отряд забыл бойца в точке эвакуации: «Просто не успел добежать! Вот в жизни как бывает…» И тот же самый человек затем с полным чувством воодушевления описывал горы, прекрасные и с белыми шапками, а у их подножья холмы, покрытые тюльпановыми коврами, с запахом чистейшей азиатской весны. И про кошку, что пригрелась у трех желтых тюльпанов, настырно бившую хвостом об землю, этот русоволосый ветеран вспоминал с трепетом, достойным поэтического внимания.
Поразительно, что это был один и тот же человек. Он восхищался красотами страны, а потом совершенно спокойно говорил про разрыв тела от пули калибра 7,62. И ничто его не смущало, даже запах крепкого, исходящий от него во время встречи. Увиденное пугало меня, страшно напрягало страхом, что если и выживу в Афганистане, то сломаюсь, разрушусь на части, утрачу идентичность, устойчивость, буду ходить как этот самый ветеран — без будущего, без надежды на понимание, с пустым и отчаянным взглядом озирающийся на счастливых мирных жителей страны, которую он якобы защищал.
Ведь русоволосый прямо как тот, что из моего времени, постоянно со страхом ища в окружающей обстановке скорого возвращения войны. Как сказал мне в вагоне метро: «Только вернулся оттуда, а она за мной, сволочь проклятая, сюда пришла» Бежал парень от смерти, далеко убежал, но всё равно настигла.
Я не хочу себе такой участи. Да и другим тоже. Чтобы не впасть в уныние, решил для себя побыть полезным человеком, спросил, что больше всего нужно ветеранам. Хоть мне как зумеру и претит бегать автоматчиком, но пустяковое дело поможет отвлечься и разгрузить голову. Я спросил «афганца», чего больше всего в быту не хватает в Афганистане. Помолчав с минуту, ветеран внезапно сказал:
— Адидасы.
— Что, прям кроссы?
— Ну да, кроссовки. Стандартная экипировка бесполезна в горной местности.
С этой просьбой пошел к Мишину. Виктор Максимович спокойно отнесся к моим словам, или скорее с пониманием. Через Управление Дел ЦК ВЛКСМ была заказана партия кроссовок, которую отправят вместе со мной.
— Ты о себе подумал? — спросил первый секретарь.
— Да что-то ничего в голову не пришло.
— Ну так подумай ещё.
— Есть одно желание. Обеспечите сообщение с Лирой?
— Мне проще запросить ей командировку в Афганистан, — засмеялся Мишин. — А что, такая большая любовь? Так забери с собой, в чём проблема?