«Поднесение даров русским посольством во главе с 3. И. Сугорским императору Максимилиану II в 1576 г.». Гравюра
Приняли его в Москве с большим почетом, но когда он начал было говорить о делах веры, то царь уклончиво заявил, что прежде всего надо уладить мир.
При посредстве Поссевина переговоры начались в деревне Киверова гора, у Запольского яма. Русские послы так упорно отстаивали выгоды своего государя, что несколько раз Поссевин выходил из себя: он начинал уже браниться, и даже до того дело дошло, что одного посла схватил за ворот. С большим трудом было наконец заключено перемирие в январе 1582 г. на десять лет. Иоанн уступал Баторию все свои завоевания в Ливонии и Полоцк.
Война со шведами продолжалась еще с год. Наконец, в мае 1583 г. было заключено трехлетнее перемирие на реке Плюссе. Швеция удерживала не только всю Эстонию, но и русские города Ям и Копорье.
Так печально кончились важные замыслы царя овладеть Балтийским побережьем и войти в более близкие сношения с Западом. Велики были силы Москвы, но западное военное искусство еще брало верх над ними.
В это время пришлось царю обратить военную силу на восток, на приволжский край; там поднялась луговая черемиса.
По заключении перемирия Поссевин снова явился в Москву и стал добиваться беседы с царем о вере, о соединении церквей. Несмотря на то что государь всячески уклонялся от этого разговора, легат неотвязно добивался своего. Наконец его допустили к царю, и в присутствии бояр произошло любопытное прение царя с папским послом.
Поссевин держал речь, старался убедить царя, что между римской и греческой верой нет существенного различия, ссылался на Флорентийский собор (сочинение об этом соборе он раньше поднес царю), указывал на то, что соединение с Римом увеличит могущество царя, сдружит его с государями Запада и станет он настоящим восточным императором.
Царь на это уклончиво сказал:
– В нашей православной вере я родился и с Божией помощью достиг 51 года; следовательно, мне не время уже переменять исповедание или желать обширнейшего государства; я помышляю только о жизни будущей!
В заключение снова заявил, что он не хочет рассуждать о церковных вопросах, чтобы не сказать чего лишнего и неприятного.
Настойчивый Поссевин уверял, что можно говорить и об этих вопросах хладнокровно, и настаивал на продолжении переговоров.
Эта неотвязность, видимо, начинала раздражать царя.
– Не хочу говорить с тобой о великих догматах веры, – начал он, – тебе было бы это неприятно, а вот дело малое: вижу, что ты бреешь бороду, а брить и стричь бороды не велено не только духовным, но и мирским людям; ты же в римской церкви поп, а бороду стрижешь. Откуда ты это взял, из какого учения?
Этот совсем нежданный вопрос озадачил Поссевина: он смущенно проговорил, что у него борода не растет.
Но царь, начав говорить, не мог уже сдержать своей речи.
– Сказывали мне, – продолжал он, – что папу носят на престоле и целуют его сапог, на котором вышит крест с изображением распятия Христова. Ежели это правда, то хорошо ли это? Вот первая причина несогласия нашей веры с вашей… Мы поклоняемся честному кресту по преданию святых апостолов и святых отцов церкви, и ниже пояса у нас креста не носят и образов не ставят.
Затем царь, ссылаясь на места Святого Писания, распространился о необходимости для пастырей церкви смирения и сказал между прочим:
– Папа не Христос; престол, на котором его носят, не облако, да и те, которые его носят, не ангелы!
Поссевин отвечал, что папам воздают честь как наместникам Христа; причем напомнил, что ведь преклоняются же перед государями, и прибавил:
– Вот ты тоже государь великий в своем государстве! Как же нам не величать тебя и не припадать к ногам твоим?
С этими словами Поссевин поклонился в ноги царю. Но эта уловка не имела успеха.
– Святителям, ученикам апостольским, – сказал царь, – следует подавать собою пример смирения, а не возноситься гордостью превыше царей земных. Царям подобает честь царская, а святителям, папам и патриархам – честь святительская. Те папы, которые следовали заповедям Христовым, апостольскому преданию и постановлениям семи Вселенских соборов, были действительно сопрестольниками апостолов; а папа, который идет наперекор учению Христову, тот папа, говорю, не пастырь, а волк.
– Если уж папа волк, – резко сказал обиженный Поссевин, – то что же тут мне и говорить! Зачем же посылал ты просить его о помощи? Зачем называл его, как и предшественники твои, пастырем церкви?
Раздраженный царь в гневе вскочил со своего места и, приступая к Поссевину с палкой своей, закричал:
– Видно, у мужиков ты учился, что осмеливаешься со мной говорить по-мужицки!
Поссевин струсил и стал извиняться… Царь в свою очередь одумался и поспешил загладить свою горячность.
– Говорил я тебе давеча, – сказал он уже мягко Поссевину, – что разговор о вере не кончится без неприятности; впрочем, я не вашего папу, – прибавил он, – называю волком, а того папу, который не захочет следовать учению Христову и преданию апостольскому. Однако оставим этот разговор!