Действительно, вековое невежество и мирян, и духовенства породило раскол со всеми его дикими последствиями. Другой недуг, тесно связанный с невежеством, был крайне низкий уровень нравственности даже у людей, стоявших на виду, занимавших правительственные места. К концу XVII в. все управление страною сосредоточивалось в московских приказах; они дошли до небывалой еще силы, а между тем бояре и дьяки, стоявшие во главе приказов, по большей части даже и не понимали, что значит заботиться об общем благе, – только и думали о своих личных выгодах, о наживах! Алчность, лихоимство, насилия и неправды доходили до крайней степени. Воеводы теснят да обирают в области; дьяки да приказные – в Москве! Управу найти трудно, особенно простому человеку; верит народ в один только правый суд, в суд царев. «Где царь, тут и правда», – говорит он. Да беда в том, что до царя далеко, мимо приказных да бояр ни одно дело, даже и важное, до него не дойдет. Есть на все закон, да и тут беда, для иного приказного или воеводы «закон что дышло, куда хочет, туда и воротит». Далеко ли от такого печального взгляда, сказавшегося в пословицах, на представителей закона прийти к безотрадному выводу, что бедняку нечего на закон и обращать большого внимания, а приходится следовать пословице: «Нужда закона не знает, а через него шагает». Недовольство народа всякими неправдами воевод и приказных крайне усиливается. Вот почему воровские воззвания Разина во многих местах могли иметь большой успех.
Лучшие люди на Руси давно уже сознавали весь вред невежества и грубых нравов. На Стоглавом соборе ясно высказывается это; еще раньше Геннадий заявляет о необходимости училищ, но постоянные войны, невзгоды царствования Грозного, смуты и бедствия во времена самозванцев и междуцарствия, крайняя бедность правительства и народа мешали правильному ходу просвещения. И вот на долю Алексея Михайловича, самого добродушного и благожелательного государя из всех московских царей, выпало видеть тяжкие последствия тех недугов, которыми русская жизнь страдала издавна. Во второй половине XVII в. дело правления значительно усложнилось, присоединилась к Москве Малороссия, где были совсем иные порядки и склад жизни, чем в Великой России; возникли торговые и денежные затруднения; сношения с Западной Европой усилились; наконец, поднялись церковные смуты. На каждом шагу нужны были и настоящие государственные деятели с широким взглядом, с просвещенным умом и сколько-нибудь образованные чиновники-исполнители; но ни тех ни других не было. Сознание недостатков во всем строе жизни и в управлении становилось сильнее и сильнее; возникали вопросы, настоятельно требующие разрешения. Наплыв иноземцев в Москву, довольно частые поездки русских послов на Запад невольно приводили к сравнению своего с чужим. Одна уже внешняя сторона западноевропейской жизни поражала русских своим превосходством. Эта жизнь все сильнее и сильнее вторгалась в Россию; в сердце ее, в Москве, уже выросла обширная Немецкая слобода: тут жили всевозможные «хитрые мастера», «мушкетеры», «рейтары», – все это иноверцы, пожалуй, даже «нехристи», в глазах тогдашних ревнителей православной веры; приходится с опаской сторониться их, но, с другой стороны, без них нельзя уж обойтись, – приходится дорожить ими, платить им хорошие деньги. Среди русских людей находятся уже горячие сторонники иноземцев, являются и заклятые враги, боящиеся иноземной «прелести»; все староверы, все слепые приверженцы старины примыкали к последним. Нетерпимость к иноверцам была так велика, что, например, патриарх Никон, как известно, отбирал у бояр иностранные картины, органы, ливреи и уничтожал их. Раз случилось ему невзначай благословить немцев, одетых в русскую одежду, и он так возмутился этим, что выхлопотал у царя приказ всем иноземцам ходить не иначе как в своей одежде, а не в русской, чтобы вперед ошибкой не давать «святыни благословения псам». Но, несмотря на сильное противодействие духовных лиц, опасавшихся, чтобы русские люди, ездившие за границу, «узнав тамошних государств веру и обычаи, не начали свою веру отменять и приставать к иным», несмотря на то что в иных случаях опасения эти и оправдывались, – все-таки сила знания на Западе, которая сказывалась в разных мастерствах, диковинах и удобствах жизни, била в глаза русским, – и число сторонников сближения с Западом все росло и росло, а необходимость просвещения ясно сознавалась уже многими. Где же было искать образования? Боязнь иноверия и ересей, конечно, побуждала обратиться в православные страны, в Грецию и Малороссию, хотя русские ревнители старины смотрели подозрительно на ту и на другую, – думали, что и сюда проникло латинство; но все же духовные лица, приходившие из Греции, по своему внешнему облику, по одежде, по обрядам были ближе к русским, чем западные европейцы, а малороссы были и единоплеменники, – естественно было обратиться прежде всего к ним.
Симеон Полоцкий
