Несмотря на все бедствия и невзгоды, на крайнюю бедность и разорение во время войн Хмельницкого, Южная Русь по образованности стояла во время присоединения ее к Москве гораздо выше последней. Братские школы и затем Киевская коллегия Петра Могилы свое дело сделали: не одна грамотность, но образование становилось уже потребностью не только именитых и богатых людей, но и простых горожан, а среди духовенства являлись такие ученые, которые успешно и проповедью, и пером могли бороться с иезуитами и западными учеными-богословами. Во второй половине XVII в. особенно замечательны были два представителя киевской учености: Лазарь Баранович и Иоанникий Голятовский. Оба они успешно состязались с иезуитами и униатами и были замечательными проповедниками: первый оставил по себе два сборника поучений под вычурным названием «Меч духовный» и «Трубы словес»; второй – сборник под заглавием «Ключ разумения» и книгу, в которой изложил на основании древних писателей правила, как составлять проповеди. Хотя киевская наука была проникнута схоластикой, обращалось больше внимания не на открытие истины, не на внутреннюю силу доказательств, а на внешнюю правильность рассуждения, а в деле проповеди преобладала риторика – погоня за внешними украшениями речи, страсть к вычурам; но все же и при этих значительных недостатках богословская киевская наука развивала ум, а проповедническое искусство – способность говорить и убеждать. Киевские ученые с большим успехом занимались не одними только богословскими трудами, – было сделано ими несколько попыток и в историческом роде: так, ученик Петра Могилы, Иннокентий Гизель, составил первый учебник по русской истории под названием «Синопсис».
Из Киева и являются в Москву просветители.
В 1649 г. боярин Ртищев вызвал нескольких киевских ученых-монахов для училища, заведенного им при Андреевском монастыре близ Москвы.
Федор Михайлович Ртищев, любимец царя, был замечательным лицом того времени. Он был вполне русским человеком. Набожный, благочестивый, ревнитель родной старины и священных преданий, он в то же время не довольствовался, как большинство его современников, только внешней обрядностью. Его большой и пытливый ум доискивался внутренней стороны, смысла религии: он увлекался учением Христа о любви к ближним, о самоотречении;
не жалел денег на выкуп пленных из мусульманских земель, не отказывал в помощи нуждающимся, устроил больницу и приют для убогих. Во время войны с Польшей он взял на себя попечение о раненых и больных воинах, на свой счет содержал, лечил их, а по выздоровлении давал им помощь. Большой был охотник Ртищев до церковного богослужения и до священных книг. Но и там, и здесь его поражали разные неисправности, противоречия, и понял он, как необходим пересмотр книг и новые переводы их с греческого; а для этого нужны были знающие переводчики, притом из чисто русских людей, которым можно было бы вполне довериться. И вот благочестивый боярин выражает желание на свой счет пригласить и содержать нескольких киевских ученых, «ради обучения словено-российского народа детей еллинскому названию». Мысль эта полюбилась и благочестивому царю. Главным из приехавших ученых был Епифаний Славинецкий, иерей-монах братского монастыря. Это был весьма ученый по тому времени человек: он знал вполне греческий язык и латинский, понимал и еврейский, изучил основательно писания святых отцов, греческую и латинскую духовную литературу и пр. Скромный, сосредоточенный Епифаний предпочитал уединенную жизнь ученого всяким санам и почестям.
Недолго пробыл он в монастырской школе; царь назначил его справщиком типографии и перевел в Чудов монастырь, где также было училище. Исправление богослужебных книг, задуманное Никоном, было поручено Епифанию. Помощниками его в этом важном деле были его земляки, приехавшие с ним, – Арсений Сатановский и Даниил Птицкий, а затем Арсений Грек и несколько велико-россиян. Обдуманно, с большой осторожностью принялся Епифаний за дело, и под его надзором были напечатаны все богослужебные книги. Кроме того, он переводил много сочинений Отцов Церкви с латинского языка, перевел несколько мирских книг по истории, географии и др., составлял словари: один – где объяснял значения слов, встречаемых в церковных книгах и в богослужении, а другой – греко-славяно-латинский. Особенно хотелось ему сделать новый, более исправный перевод Библии, но успел он перевести только Новый Завет и Пятикнижие. Смерть (1675) прекратила его 26-летнюю в высшей степени полезную деятельность на пользу книжного дела и просвещения. Он оставил после себя нескольких учеников, хорошо знавших греческий язык.
Епифаний писал также проповеди и поучения. Проповедь была новостью в Великой Руси; давно она здесь замолкла, ее даже опасались, – думали, что она может повести к вольнодумству и ереси… В иных проповедях Епифаний касается и больной стороны тогдашней русской жизни – невежества и боязни просвещения.
