А потом наши войска, разгромив на берегах Волги гитлеровские полчища, неудержимым потоком устремились на запад. Двигались они теми же дорогами, которыми когда-то отходили на восток, к Сталинграду. Так Маша пришла в родную станицу. Но увидела ее далеко не такой, какой покинула. Железнодорожный вокзал сгорел. Высокая башня элеватора взорвана…
И новости ждали Машу страшные. Фашисты расстреляли ее любимую учительницу. В станичном парке лежали трупы людей, расстрелянных фашистами буквально накануне. Были среди них и старики, и женщины, и даже одна малолетняя девочка.
Отец просил Машу хоть на несколько дней задержаться дома: к тому же и командир батальона связи был готов предоставить ей краткосрочный отпуск. Но Маша отказалась и морозной ночью вместе со своей частью ушла из станицы. Ушла в новые бои. И вот…
Письмо Маши Ломакиной и ее подруги, дошедшее до нас из застенков фашистского концлагеря, тут же было напечатано во всех газетах армии. Обращение девушек воины читали с вполне понятным волнением, клялись отомстить врагу за все его злодеяния.
Много лет спустя, уже после войны, я рассказал о судьбе Маши на страницах ростовской областной газеты. И какова же была моя радость, когда среди откликов на мою статью я получил письмо… и от самой Маши. Оказывается, она все же выжила в фашистском плену, после войны вернулась в родную станицу к мирному труду.
Я до сих пор берегу это письмо. В нем Маша немногословно сообщает мне о себе и своей семье. «Живу, — пишет она, — как и все труженики села. Муж на пенсии, сын окончил 8 классов, пошел работать на завод…»
Мирная труженица. А в нашей памяти, памяти фронтовиков, знавших ее в годы войны, Маша Ломакина по-прежнему остается опытной девушкой-связисткой, бесстрашным патриотом своей Родины.
Пытался я отыскать и других девушек нашего узла связи, попавших вместе с Машей Ломакиной в руки фашистов в августе 1944 года. Увы, следы многих из них затерялись, Но некоторые, к счастью, остались живы и откликнулись. Вот письмо одной из них, Марии Михно. Она пишет:
«…20 августа 1944 года танки врага прорвались в районе Тукумса. Я в это время дежурила на коммутаторе. Вдруг вбежала Маша Ломакина, бледная, вся дрожит от волнения.
— Фашисты! — крикнула она. — Бежим в лес!
Я, кстати, еще до этого была уже встревожена. Что-то стряслось на линии связи. Не стали поступать звонки, а такого у нас никогда не бывало.
За стеной нашей комнаты телеграфисты работали. Забежала к ним, а у них тоже полнейшая тишина — никаких вызовов. А когда Ломакина прибежала, мы поняли, в чем дело. Перерезаны провода!
А убегать между тем было уже поздно. Что делать?
— В скирду! — крикнул кто-то. — Там спрячемся!
У дома стог сена стоял, вот мы и кинулись к нему. Но где там! Не успели. Схватили всех нас вместе с телеграфистами. С ребятами нас тут же разъединили, допросы начались. Какие тут части, спрашивают, где стоят. Только ничего они от нас не узнали.
Допросы следовали и на второй, и на третий день. А затем привезли нас в лагерь военнопленных и бросили туда. «Старожилы» к нам: как дела на фронте? Где наши? Конечно, мы обо всем рассказали товарищам, поддержали в них веру в скорое освобождение.
Разговаривали, конечно, шепотом, даже знаками, потому что говорить между собой нам было запрещено. Чуть что — сразу в карцер.
Так и жили: из карцера — на допрос, с допроса — в карцер. Фашисты все пытались заставить нас говорить, мучили жаждой, голодом.
А то еще заставляли обуваться в деревянные опорки, в которых гвозди торчат, и бегать в них по кругу. Думали, разговорчивее станем. Не вышло! Вынесли и эту пытку.
Наши между тем все ближе и ближе подходили. Думали, вот-вот освободят. Но не дождались. Увезли нас из Риги. Сперва в Данциг, а потом в город Падерборн. Тут нас работать заставляли, камни, железо перетаскивать. Трудно было — не передать! Ведь мы еле ноги переставляли.
Я к тому же была еще в положении. Маша Ломакина мне много помогала. Даже — не знаю, как это ей удалось, — добилась, чтобы позволили меня в родильный дом отвести. Сама же и проводила меня. Там и положили меня прямо на пол. Правда, дерюгу какую-то подстелили.
В этом родильном доме девушка одна работала. То ли няней, то ли сестрой. Асей ее звали. Она-то и упросила акушерку, чтобы та за мной хоть изредка наблюдала. Так я и родила дочку.
Пришла за мной опять же Маша. Видит, что ребенок мой совсем голый, разорвала свою сорочку и дочку запеленала. И еще Ася дала нам старенькое одеяльце, в нем и донесли ребенка до концлагеря.
Ася и потом к нам не раз приходила. Тайком приносила пакетики с киселем. Мы варили его, тем и кормили малышку. Молока-то у меня так и не было. Да и не с чего ему было взяться: кормили-то нас лишь жидкой баландой.
Ребенок все время болел, мы думали — не выживет. Но, к счастью, девочка выжила.
Из лагеря нас освободили американцы. Мы стали готовиться к возвращению домой.
Маша проводила меня до самой Полтавы. Доброй души человек!
Добралась я домой, к отцу. Узнала, муж сообщил ему, что я без вести пропала. А я — вот она…
