Все получилось само. Торик не прикладывал усилий, чтобы стать известным. Он делал то, что ему нравилось. Они все вместе могли бы, скажем, собирать бабочек. Возможно, тогда бы их заметила биологичка — и все. Но они играли музыку. Выступали на сцене, специально предназначенной, чтобы показывать то, что ты делаешь. Не все ими восхищались — успехи поначалу были скромными, — но в лицо их в школе знали все, даже ребята из младших классов. Да что там говорить, даже многие из старших.
Торик перестал быть никому неизвестным ботаном. Его заметили. Стас, с которым они теперь общались все меньше, однажды с горечью бросил: «Да все понятно, куда уж нам тягаться со звездами. У тебя теперь свой мир». Это было обидно, но… слишком близко к правде.
Да, почти весь мир Торика теперь занимал ансамбль.
* * *
Англичанка Торику нравилась. Она даже внешне отличалась от остальных учителей, будто и правда приехала из настоящей Англии. Тонкая кость, изящные очочки, лицо без возраста, тщательно уложенная прическа и неизменно строгие костюмы. Отношения у них сложились теплые, поскольку английский в пределах школьной программы он знал отлично, на уроках не выпендривался и даже порой подтягивал «этого оболтуса Никитцева». За это Торик имел некоторые привилегии.
Сегодня, спешно покинув Каморку, друзья добежали до класса и отдышались.
— Давай! — шепнул Семен. — Если пойдешь первым, нам ничего не будет.
— Опоздали на восемь минут! — возразил Торик.
— Не тяни! — с нажимом прошептал Семен и негромко, но решительно постучал в дверь.
Отступать поздно. Торик подобрался, просунул в дверь голову и спросил:
— May I come in? (Позволите войти? — англ.)
В ответ раздалось дружелюбное:
— Come in, don't be late, man! (Заходи и больше не опаздывай — англ.)
Она не сердилась, ей нравилось, что хоть кто-то в классе может к месту сказать фразу не из учебника. Рядом, втянув голову в плечи, безмолвной тенью шмыгнул Семен. Ладно уж, так и быть.
— So what should I tell you today… (Итак, вот о чем мы сегодня поговорим — англ.) — продолжила англичанка и взглянула на класс.
Пустые глаза, пустые головы, ни одной мысли. Хотя нет. Двое опоздавших сидят и внимательно слушают. Васильев понимает ее. Никитцев пока старательно делает вид, но это лучше, чем его обычная зевающая физиономия на уроке. Все к лучшему!
* * *
Ноябрь 1980 года, Город, 15 лет
Музыка пропитывала всю их жизнь, была отдыхом и работой, вечно дразнящей целью и неожиданным утешением.
Концерт. Белый танец. Отличный шанс для девушек, которых никто не приглашает танцевать. В актовом зале почти темно, горит всего один светильник. Дежурные учителя дружно куда-то делись, вот и хорошо. Звучит музыка. Медленная, обволакивающая…
Лики нет: это не ее песня, значит, пудрит носик. Борис почти уснул: легонько отстукивает ногой бит на большом барабане с самодельной кривоватой надписью «AMATI», а сам сосредоточился на тарелочках хай-хэта. Семен старательно воет в микрофон, добавляя таинственности, Гера тихонько щиплет одну струну — такая сейчас у него партия. А Торик выстреливает отдельные аккорды и поет:
Последний бесконечно долгий аккорд, бегающий по всем ладам сразу бас и замирающая фасоль дроби палочками по тарелке.
Пора будить аудиторию! «Да?» — с надеждой кричит Борис. «Да!» — кивает Торик. И вот уже бас с ударником заводят энергичный рок, Торик играет соло, зал энергично скачет, а Семен поет:
Песня Торику не особо нравится, но она всегда пользуется успехом, к тому же близка Семену, может быть, потому, что сочинил ее тоже бас-гитарист?
Торик чувствует себя необычно: он словно раздваивается. Одна половинка стоит на сцене, играет на гитаре и подпевает в микрофон. А другая в это время удивляется. Как странно: вот сейчас они играют на вечере, где танцуют все… кроме тех, кто играет! Парадокс!
Впрочем, и здесь не обходится без исключений. Песня закончилась, Торик поймал умоляющий взгляд Семена, подмигнул, соглашаясь с невысказанной просьбой, повернулся к Борису и поднял четыре пальца чуть выше головы. Тот кивнул и начал отстукивать легкий латиноамериканский ритм песни «Дождь». А Семен ловко вывинтился из сбруи ремня своей бас-гитары и радостно спрыгнул в зал.
Эту песню Торик сочинил сам. Взял как-то у мамы томик Расула Гамзатова, где нашлось много стихов, но зацепило его лишь одно стихотворение. Почти сразу родился ритм — сложный, нездешний, латинский. А мелодия и аккорды словно сами притянулись. И теперь Торик долго чередовал два джазовых аккорда, чтобы создать настроение, а потом приник к микрофону:
И снова Ториков стало двое. Нет, теперь уже трое! Один старательно играл на гитаре и пел, второй отстраненно оценивал звучание — тут потом надо будет расширить паузу, эту часть лучше поднять…
