Пользуясь тем, что в избе стали разговаривать громче, Витька полез по толстой балке, свалил лежавший на ней кирпич и, испугавшись, что услышат внизу, затих…
— Ты напрасно думаешь, будто тебя хотят засудить, — это опять был голос дяди Алексея. — А ведь дело суда — восстановить справедливость.
— Да нет, справедливость-то мне самому придется восстанавливать, — неожиданно бодрым голосом сказал дядя Николай. И Витька снова приник к щели, всеми силами стараясь разглядеть разговаривающих в избе.
Но он увидел только руку дяди Николая, лежавшую на краю стола, и рукав его синей рубашки. Витька передвинулся, и вдруг перед ним появилось поднятое вверх к нему лицо, которое было и знакомо и незнакомо Витьке. Те же светлые неровно подстриженные волосы распадались надо лбом, те же желваки выступали под скулами и тень ложилась вдоль впалых щек — сколько же раз он видел это лицо! Но глаза дяди Николая необычно блестели и с таким упорством смотрели прямо на Витьку, что он отпрянул в сторону, больно стукнувшись о кирпичный боровок печи и сразу потеряв это внезапно возникшее перед ним лицо.
Конечно же, догадался Виктор, дядя Николай смотрел совсем не на потолок, а обращался к дяде Алексею.
— Правильно вы сказали: я виноват. Но только не в том, что не хочу сейчас искать виновных в хищениях. А моя вина в том, что и до ревизии мне многое казалось неладным в нашем сельпо, а я молчал и не принимал мер к выяснению. Вот в чем я виноват, Алексей Васильевич. И эту вину я сам увидел, когда все случилось. И еще, конечно, недопустимая небрежность с товарами была с моей стороны — это так и есть.
— Хорошо, что ты меня правильно понял, Николай Кузьмич, — сказал дядя. — Я так и думал про тебя, что кое-какие мысли будоражат твою совесть…
— Будоражат, Алексей Васильевич, я от этого и пить стал. Когда меня обвинили, я понял, что другие-то выскочили, сбросив на меня всю вину, а я, не взяв даром пачки махорки, оказался действительно виновным, позволив людям заниматься хищением… — Голос дяди Ломова теперь звучал возмущенно, и слова бежали быстро одно за другим. — Вот хотя бы с боем посуды. Я же ведь знаю — были разбиты две бутылки водки в дороге, а Кротиков говорит: восемь, — и показывает осколки. Да что говорить, худо получилось: мне бы все открыть, а я… запил в те дни. Если бы не Антон, я бы и в районе трезвым не был.
— Да, могу сказать еще: у тебя, Николай Кузьмич, прекрасный защитник. Ты, наверное, знаешь — твой сын так убежден в твоей невиновности, что пошел к прокурору. …
— Кто пошел? — перебил дядя Николаи.
— Сын твой пошел.
Отец Антона молчал. Потом Витька едва расслышал его очень тихий сейчас голос:
— Нет, я ничего не знал об этом. Антоша, правда, со мной в районе был, но он, не сказавшись мне, пошел. И после не говорил.
— Антон это дело переживает больше, чем ты сам. Ведь сумел же ты воспитать хорошего сына, сумей и защитить себя… и его.
У Витьки дрогнуло сердце. Глубина человеческих отношений и поступков открывалась перед ним.
— А кто же вам про Антона сказал? — снова спросил дядя Ломов.
— Да следователь же — эта девушка и сказала. Я ее недавно встретил. Конечно, расспрашивать о результатах следствия я не стал: Да она и не скажет. А вот про Антона она сама заговорила. Так я и узнал про него.
— Антон ведь такой — сам все решает. Он и в район-то за мной, не спросясь, поехал. Там пришел я в себя, а уж колесо-то закрутилось: в районе меня встретили как виновного. И все речь об этих накладных…
— Ну, а как это получилось, что у тебя недостает стольких накладных? — спросил дядя. — Григорий мне рассказывал, будто все их ты подобрал и передал Кротикову при директоре маслозавода Малинине. Малинин же этого случая не мог припомнить.
Дядя Николай сказал резко:
— Не пожелал припомнить! Вы понимаете, Малинину, конечно, верят, он же человек партийный; однако я его хорошо знаю и кое-какое соображение имею насчет того, почему так все вышло…
— A-а! Не пожелал? Вот видишь, как это важно! Теперь, я думаю, начнешь правильный разговор со следователем.
— Начну. Алексей Васильевич, — ответил дядя Николай. — Спасибо вам.
Разговор в избе пошел так тихо, что дальнейших слов Витька разобрать не мог; да, сказать по правде, он и не совсем понял, в чем винил себя дядя Николай. Дольше сидеть здесь было невозможно. Скорее бы они уходили! Он осторожно пополз на край подызбицы, где стояла лестница. Стукнула дверь избы, и во двор с крыльца вышел дядя Алексей. Его глаза глядели как раз на то место крыши, откуда наблюдал Витька, но не замечали ничего. Он был сильно взволнован и быстро пошел по дороге к дому.
Витька переждал несколько минут и незаметно выбрался с подызбицы. Теперь надо было как можно быстрее увидеться с Антоном. Когда-то он еще вернется домой и наймет записку. А ему необыкновенно важно знать, что вот и дядя Алексей не верит в виновность его отца. Но как увидеть Антона? Сейчас докашивали в дальних лугах, а это километров семь, не меньше. Можно бы и побежать туда, но мать спросит: «Зачем?»
Дома за ужином Витька сказал, что решил теперь поработать па косовице.