– А можно забыть его поворошить. Или дрова вдруг кончатся.
Коннор со смехом потерся о ее шею.
– Тогда можно будет сказать, что ты беспечна, стыд тебе и позор. Любовь надо лелеять, вот о чем я толкую. Поддерживать свет и тепло – это своего рода работа, но ты же не захочешь сидеть в темноте и холоде?
– И никто не захочет, однако люди об обязанностях легко забывают.
– Мне кажется, это такие обязанности, которые двое несут поровну и выполняют, иногда – один чуть больше другого, а потом роли могут опять поменяться. – Это вопрос равновесия, подумал он, плюс бережное отношение и небольшое усилие. – Что дается легко, не всегда бывает правильным, и иногда требуется об этом напомнить. А главное, Мира, я что-то не припомню, чтобы ты стремилась к легкой жизни. Никогда ты работы не боялась.
– Там, где я могу что-то поднять и нести, или чистить, или горбатиться – нет, не боялась. И не боюсь. Но душевная работа – это совсем из другой оперы.
– Да и тут я не замечал, чтобы ты сачковала. Ты слишком невысокого о себе мнения. Дружеские отношения тоже требуют усилий, согласись. Как тебе удавалось оставаться таким верным, заботливым другом, и не только мне, но и Брэнне, Бойлу, Фину, а теперь и Айоне? А еще твоя родня… – добавил он, не давая ей возразить. – Родственные отношения – особая статья, здесь приходится трудиться еще больше. Ты для своих сделала больше, чем кто-либо другой.
– Да, но…
– А то, что ты иногда ворчишь, совершенно неважно, – опять опередил он. – В конечном счете важны не слова, а дела.
Он поцеловал ее в переносицу.
– Ты должна поверить в себя.
– Это самое трудное.
– Тогда учись! Ты же, когда училась ездить верхом, не стояла в стороне и не гадала, что будет, если ты упадешь?
– Ни разу в жизни не упала с лошади.
– Но ты меня поняла?
Пришла ее очередь улыбнуться.
– Какой же ты умный!
– Значит, тебе повезло – отхватила такого умника и влюбила в себя. Да еще и терпеливого настолько, что готов ждать, пока ты не научишься и не уловишь суть.
– Когда ты так говоришь, у меня сердце заходится, – призналась Мира. – Когда ты так говоришь, мне делается так страшно, что сердце екает.
– Тогда ты мне сама скажешь, когда оно перестанет екать и потеплеет. А сейчас постарайся снова уснуть.
– Здесь?
– Ну, мы же здесь, и нам удобно, разве нет? И от огня так тепло и уютно! А ты видишь в огне всякие истории?
– В огне я вижу огонь.
– Да ты что? В угольках, в языках пламени – везде свои истории. Одну я тебе сейчас расскажу.
И он рассказал о замке на холме, о храбром рыцаре на белом коне. О королеве-воительнице, искусно обращавшейся с луком и мечом, которая летала по небу на золотом драконе.
Как все красиво, подумала Мира, и как выразительно! Она будто наяву видела все, о чем рассказывал Коннор.
И она снова погрузилась в сон с улыбкой на лице, а голова ее покоилась на его плече, как на подушке.
Понадобилось три дня, чтобы Мира начала бодрствовать больше, чем спать и лежать в постели. В первый день она с утра до вечера пробыла в кровати, на диване или выполняя мелкие поручения Брэнны. Но ко второму уже почувствовала себя в силах вернуться на несколько часов на конюшню и помогала ухаживать за лошадьми и раздавать корм.
А еще она извинилась перед коллегами.
К третьему дню Мира почувствовала, что вновь обрела себя.
Это было такое чудесное чувство, что она вывозила навоз и все время пела.
– Тебе впору с Адель[13] соревноваться, – заметила Айона.
– У нее великолепный голос. – Мира помолчала и улыбнулась подруге, которая стояла, опершись на распахнутую дверь денника. – Знаешь, я никогда не понимала этого выражения: спасибо, хоть здоровье есть. Я ведь по-настоящему и дня в своей жизни не болела. Во-первых, конституция крепкая, а во-вторых, в лучших подругах – ведьма с выдающимися целительскими способностями. Только теперь, когда свалилась, и начинаю понимать, что значит снова быть на ногах. Ценить здоровье.
– Выглядишь ты прекрасно.
– А чувствую себя еще лучше.
Мира выкатила тачку из стойла, и Айона вошла туда, чтобы вымести грязь. Поменявшись местами с подругой, Мира огляделась, желая убедиться, что они одни.
– Поскольку мне уже лучше, может, расскажешь, насколько все было ужасно.
– А ты что, ничего не помнишь? Тебе же все это уже рассказывали – сразу как ты пришла в себя.
– Нет, я помню. Я имею в виду – насколько все было плохо, Айона? Насколько
– Было очень плохо. Мне с таким раньше сталкиваться вообще не приходилось. Честно говоря, подозреваю, что и остальным тоже, но они лучше меня знали, что в таких случаях делать. Насколько мне известно от Брэнны, самые критичные – первые минуты. Чем глубже ты погружалась, тем сложнее было бы тебя оттуда вытащить. И тем вероятнее… понимаешь, мозг мог пострадать.
– То есть мне грозило помешательство.
