После этих слов глаза Кассия сверкнули гневом, посмотрев на Массилия.
— Вот! — спокойно продолжил Массилий. — Сдаться в сражении ты не мог! Гордость воина и ответственность за знамя не давали возобладать этому решению! Но сейчас! Стать дезертиром? Кому? Кассию Кару?! Ты сходишь с ума, Кассий!
— Да! Я схожу с ума! — тихо, блуждающим взглядом смотря на Массилия, ответил Кар. — Но что мне делать? Массилий, если мы уплывём отсюда, разлука может затянуться на годы! Если не потеряем друг друга на всю жизнь! Что делать?! — Кар взялся за голову. — Раньше, когда Септемий рассказывал мне, как искал смерти после потери жены и ребёнка, я не понимал его! Мне было его жаль, но я это не прочувствовал, не проникся! Теперь я понимаю, о чём он тогда говорил и что испытывал! И мне кажется, что я намного слабее его в этом вопросе… У меня голова идёт кругом, а решения я не нахожу! Легче умереть!
Массилий покачал головой. Он не видел таким Кассия ни разу. Это был бывалый воин, не терявший надежду в самых неблагоприятных обстоятельствах. И вот… Массилий положил свою руку на плечо Кассия:
— Успокойся, Кассий! Оставь всё как есть! Жизнь и Артемида, соединившие вас, сами найдут решение! Обязательно найдут или подскажут! Прояви терпение!
Кассий долго смотрел на Массилия.
— Ты прав, Массилий! Дезертирство не выход!
— Да, не выход, — твёрдо сказал Массилий. — Терпение, центурион, терпение! И не забывай, что старина Массилий тоже не светится охотой сражаться за благополучие патрициев!
Кассий вспомнил мечты, которые однажды озвучил Массилий. Он улыбнулся, взяв себя в руки.
— Ну ладно, значит, будем ждать перст судьбы! Надо нагрузить себя работой, чтобы не отвлекаться на думы.
— Это хорошая мысль, Кассий, служба очень дисциплинирует и собирает в кулак твою волю!
— До вечера, друг! — Кассий пошёл с площадки, но развернулся и сказал, улыбнувшись: — А знаешь, мне действительно стало легче после разговора с тобой! Спасибо! Жду у госпиталя.
Кассий ушёл в расположение легиона…
…Вечер… Солнце ушло за горизонт, пряча свои длинные руки-лучи до утренней зари. Жара ещё не спала, разогретый за день воздух обездвижен и ждёт ночной прохлады, которая вытеснит его в более высокие слои атмосферы. На центральной площадке бывших казарм городской стражи правильным четырёхугольником — каре построены когорты римского легиона. По углам каре располагаются знаменосцы легиона. Не только вечерний сумрак лёг на лица воинов, на их ликах лежит печать печали и скорби. Эта печально-торжественная процессия собрана для прощания с умершими от ран товарищами. В центре каре сложены три погребальных костра. Два больших и один между ними гораздо меньших размеров. На среднем костре, сложенном из сухих брёвен особым порядком — колодцем, лежит Сервилий Котта. Он одет в торжественную одежду и обёрнут красным плащом полководца. Голова его покрыта венком из лавра. На глаза положены две медные монеты — плата за переправу через реку Стикс души умершего старым Хароном. Рядом с выложенной дровницей стоят авгуры с зажжёнными факелами. На двух других выложенных дровницах лежат по десятку воинов, одетых в чистые одежды и также приготовленные к траурному действию.
На середину площадки выходит главнокомандующий отступающей армии Тит Бабрука. Он снимает шлем и держит его левой рукой, согнутой в локте, а сам, глядя на погребальные костры и на построенных товарищей, произносит речь:
