– Я подумала об овдовевшей королеве Англии. В то время молодые американские девушки преклонялись перед британскими монархами. Ты же помнишь… А быть может, и не помнишь.
– Ты подумала об овдовевшей королеве Виктории в траурном одеянии? – предположила моя подруга.
– Да. Та леди обладала большим чувством собственного достоинства. И была очень печальной. Я воображала ее королевой, потерявшей трон, которая инкогнито появляется среди нас. Казалось, ей нужен защитник. Какой-нибудь рыцарь.
– Королева, лишившаяся власти, – задумчиво вымолвила Ирен.
– Лишившаяся власти, вот именно! Казалось, ей здесь неспокойно. Помню, как подумала, что такой леди всюду неспокойно. Мне было жаль ее.
– Но не меня.
– Ты была нашей любимой маленькой танцовщицей, моя дорогая. Мы баловали тебя и заботились о тебе. И ты принадлежала нам.
– Всем вам.
Мадам Саламандра кивнула:
– И я счастлива снова тебя видеть, повзрослевшей и помудревшей. В театральном мире люди приходят и уходят, но их никогда не забывают. И ты по-прежнему носишь имя Ирен, как удивительно! Значит, она своего добилась, та женщина, – по какой бы причине ей этого ни хотелось.
– Да.
Я видела, что подругу ошеломила предопределенность собственного имени, а ведь она не часто верила предсказаниям будущего.
И вдруг я поняла, что все мы, сами того не зная, выполняем пожелания других. Интересно, чего на самом деле хотел для меня покойный отец и что подумал бы обо мне сейчас? И насколько его мнение изменило бы мое отношение к себе?
У меня не нашлось ответа ни на один из этих вопросов.
Ее появление подействовало так, словно к горючему веществу поднесли зажженную спичку.
Мы покинули театр, погруженные в свои мысли.
Я знала достаточно о прошлом Пинк, чтобы догадаться, что девушка думает о своей овдовевшей матери и о покойном судье. Сама я размышляла об отце, приходском священнике, и матери, которую не знала. А еще – о Годфри, муже Ирен, который стал мне братом, и о том, как много он значит для нас обеих.
Не могу сказать, о чем думала сама примадонна. Я никогда не умела читать ее мысли, как она читала мои. Наверное, именно поэтому мы так хорошо ладили друг с другом.
Глубоко задумавшись, я забыла о том, что мы выходим из театра. Очнулась я, когда до меня не донеслись аплодисменты, а потом еще какой-то шум.
Я зажала уши. В самом деле походы в театр очень действуют на нервы! Но я все равно слышала шум толпы. И вдруг стало ясно, что это не восторженные выкрики «браво!», а вопли ужаса и дикий, протяжный вой!
Ирен замерла на улице перед входом в театр. Она прижала ладони к вискам, как Медея какой-нибудь гастролирующей труппы.
– Mein Gott im Himmel![44] – воскликнула она по-немецки, словно исполняла партию в опере Вагнера. – Мы слишком рано успокоились.
Она круто обернулась и застыла, как соляной столб, напомнив мне жену Лота. С минуту постояв неподвижно, она ринулась обратно в театр, на этот раз не через служебный вход. Ирен ворвалась в фойе, взяв здание штурмом, как кавалерист во время атаки, и помчалась вперед, не обращая внимания на билетершу.
Мы с Пинк следовала за ней по пятам.
Внутри мы вскоре почувствовали запах дыма. В зале стоял туман, свидетельствующий о катастрофе.
Мы проталкивались по центральному проходу к сцене, а нам навстречу неслись удирающие зрители. Пламя охватило занавес, как огромные огненные руки, и всю сцену окутал дым. Я вспомнила многочисленные сообщения в газетах о пожарах в театре, причиной которых служили огни рампы.
Мы кашляли и что-то кричали на бегу. Один раз кто-то уже пытался совершить аналогичное преступление, и теперь оно удалось.
Зажмурившись из-за клубов дыма, я представила мадам Саламандру среди ее костюмов цвета пламени. Керосин! О нем говорила Ирен. Неужели ни один рабочий сцены не почувствовал запах и не мог предотвратить несчастье?
Воображение населило густой туман призраками: женщина в черном, сломленная горем, которая настаивала, чтобы малышку называли Ирен. А рядом – живая женщина, окруженная пламенем, которая бросает вызов природе и с печалью вспоминает прошлое.
Удастся ли нам снова потушить огонь? Сможем ли мы предотвратить беду? Сумеем ли восстановить ту часть прошлого, которую кто-то решил вечно скрывать от Ирен? И от меня? И от Пинк?
Спотыкаясь, плача от дыма и задыхаясь, я поднялась по ступеням на сцену. Ноги несли меня к мадам Саламандре, как в мечтах я стремилась к своей покойной матери.
Но кто-то меня удержал.
Остановил нас всех.
Пожарные.
Люди в сапогах топали по сцене, превратив ее в огромный барабан наподобие тамтама. Они тащили за собой и разворачивали длинные брезентовые змеи, которые выплевывали струи воды на пламя, бушевавшее на сцене.
Наконец огонь утих, превратившись в дым.
