Они стрелялись на восьми шагах, из кухенрейтерских пистолетов Бурцова, без секундантов. Это был поединок насмерть – не чета политическим дуэлям Констана и Манюэля! Мордвинов в своем озлоблении не думал о жене и малолетней дочери, но Павлу, любящему мужу и отцу, потребовалось немалое мужество, чтобы выйти к барьеру. Он достоин уважения! Тем более что своего противника он убивать не собирался. Хорошо, что Павел взял с собой Бурцова: тот рассказал потом, как было дело. Адъютант сосчитал до трех, и противники выстрелили одновременно. Пуля Мордвинова просвистела у самого виска Киселева, а вот он, хотя целил в ноги, угодил в живот. Правда, рана всем показалась неопасной, даже доктору: пуля прошла навылет. Мордвинов сам написал записку жене, заявил полицмейстеру, что был ранен на поединке и никакой претензии объявить не имеет, но потом ему стало хуже, и к утру он скончался, окруженный докторами, которых привез к нему Киселев, ездивший и в аптеку за лекарствами. Бедная Sophie ни о чем не знала (в тот вечер у них дома были гости и танцы), но сердце почуяло беду: возвращаясь на рассвете, Киселев встретил ее за околицей в дрожках, бледную и растрепанную. Павел думал, что его карьере пришел конец, однако царь, вслух осуждавший дуэли, его поступок оправдал, отметив только, что лучше бы он стрелялся за границей.
Пришлось все-таки именно Киселеву готовить армию к октябрьскому смотру – белить этишкеты и портупею. Все прошло как нельзя лучше, Павла Дмитриевича произвели в генерал-адъютанты. Он вновь заступился за разжалованных офицеров, коих набралось до сорока человек. В этой просьбе ему было отказано…
Из садика донесся громкий плач; Орлов прильнул к окну. Николушка стоял на четвереньках – наверное, споткнулся и упал; няня подхватила его на руки, картузик свалился с головы… Выйдя из кабинета, Михаил Федорович начал спускаться по лестнице.
Катенька была уже внизу – строго отчитывала зазевавшуюся няню. У Николушки сочилась кровь из носика; горничная принесла умывальный кувшин с тазом, протерла смоченной тканью его личико и ободранные ладошки. Когда она закончила, Орлов поднял зареванного сына, усадил на сгиб локтя.
– Упал?
Мальчик кивнул, шмыгнув носом.
– Это ничего. Так не бывает, чтоб ни разу не споткнуться. Сам поднялся?
– Сам.
– Молодец! Всегда подымайся, если упал! Больно – поплачь, утри слезы и иди дальше.
