Командир 1‑й мушкетерской роты Камчатского полка Брюхатов хотел присвоить артельные деньги, а когда каптенармус ему их не отдал, приказал бить его палками – якобы за «медленное сушение сухарей». В это время рота возвращалась с учения. Солдаты стали требовать прекратить наказание, а потом попросту отняли у унтеров палки и увели своего товарища на глазах у командира – бунт! Фельдфебель Дубровский, находившийся в службе уже двадцать один год, прошедший все войны с Наполеоном, доложил обо всем Орлову, не скрыв, что он сам побуждал солдат вызволить каптенармуса. Орлов перед строем сказал капитану во всеуслышанье: «На тебе эполеты блестящие, но ты не стоишь этих солдат!» Потом было расследование, которое вел генерал Пущин: он выяснил, что Брюхатов присвоил в общей сложности три тысячи триста пятьдесят один рубль солдатских денег. Орлов отдал вора под суд, надеясь, что его разжалуют в рядовые. В это время к нему явились прямо на квартиру георгиевские кавалеры Кочнев и Матвеев с жалобой на батальонного командира Вержейского, который мало того что гонял сквозь строй георгиевских и анненских кавалеров, хотя сам царь это запретил, так еще и приказывал обливать спины избитых холодной водой или посыпать их солью! Оставлял солдат на всю ночь, привязав за руки к поднятым тележным оглоблям! Орлов поскакал в Охотский полк, оставил там Липранди принимать жалобы, а сам помчался в 32‑й егерский, где лютовал ротный командир Цых… И главное – это мучительство ради мучительства! Просто чтобы покуражиться, показать свою власть! Ни выправка солдат, ни успехи в учении, ни опрятность в одеянии лучше не стали, даже дисциплина упала!
С Михаила Федоровича тогда слетели розовые очки. Он-то думал, что строгость нужна только с солдатами, офицерам же достаточно просто объяснить, что от них требуется, и они почтут за счастье исполнять желания начальника, а вышло совсем наоборот. Солдату достаточно, чтобы его не били, не обирали и поступали «по справедливости» – за таким начальником он пойдет в огонь и в воду. Он и не мечтает сделать карьеру, выйти в отставку, скопив капиталец, выгодно жениться. У него нет столько досуга, чтобы маяться от скуки, пить, играть в карты, а потом срывать зло за проигрыш на подчиненных. Не зря Пестель в своем полку сразу подкурил офицеров – да, лестницу метут сверху… А Орлову тогда было некогда писать рапорты по начальству: отдав четырех офицеров под суд и влепив строгий выговор еще восьмерым, он испросил себе отпуск и уехал в Киев – Катенька была на сносях, чувствовала себя нехорошо, он тревожился за нее больше, чем за дивизию. Как раз в это время в Кишинев и явился Сабанеев.
Брюхатова и Вержейского освободили, а Дубровского и еще трех солдат Камчатского полка наказали кнутом! Фельдфебель, лишенный воинского звания, получил восемьдесят один удар. Когда его сняли с «кобылы» едва живого, командовавший экзекуцией офицер не позволил накрыть его шинелью – пусть везут в одной рубахе! Это было 20 февраля, рядом с манежем, который Орлов торжественно открыл 1 января 1822 года большим обедом в присутствии старых солдат. Кочнев и Матвеев стояли тогда в карауле у гвардейских знамен… Киселев не успел в Кишинев вовремя, чтобы предотвратить беззаконие.
Майор Юмин, которого Орлов перед отъездом назначил командовать батальоном вместо Вержейского, сразу явился к Сабанееву и донес, что полковник Непенин расписывался в какой-то «Зеленой книге». Сабанеев тотчас послал за ним, но Андрей Григорьевич сказал, что лишь участвовал в подписке на вспоможение бедным, а ни о чем другом не помнит. Других свидетелей не нашлось; Сабанеев снял Юмина с должности и вернул Вержейского, который успел получить донос на майора Раевского от юнкера Сущова, укравшего какие-то письма и бумаги у своего наставника. Юнкер был зол на то, что его за какой-то проступок посадили в карцер, хотя майор избавил его от строгого судебного приговора и даже помогал деньгами.
Ах, эта наивная вера в то, что за добро полагается платить добром! В глазах сущовых доброта равнозначна слабости и глупости. Слабого бей, сильному угождай – вот их Credo, сколько бы Раевский ни рассказывал им о Суворове, Риего и Квироге!
Раевского предупредил об аресте Пушкин, случайно подслушавший разговор Сабанеева с Инзовым. Когда адъютант Сабанеева вместе с Павлом Липранди (родным братом Ивана) явились к майору на квартиру с обыском, они забрали только безобидные бумаги: Липранди сказал, что книги не нужны, и Раевский после их ухода благополучно сжег «Зеленую книгу» с расписками четырех человек, принятых Охотниковым в тайное общество. Но «Лимон» изъял в лицее тетради и прописи и собрал у юнкеров, выпущенных им из карцера, показания о том, будто бы Раевский говорил, что не боится Сабанеева. Вот в чем была его главная вина!
Николушка родился 20 марта. Когда успокоенный Орлов вернулся в Кишинев, Раевского уже увезли в Тирасполь…
