Пока Михаил Федорович писал объяснительные Витгенштейну, брат его Алексей Федорович в Витебске сочинял рапорт начальнику Главного штаба о возможном наказании для бывших семеновцев, находившихся под судом. В бумагах Сергея Муравьева, изъятых командиром Черниговского полка, он не нашел ничего подозрительного; оскорбительное письмо Ермолаева к полковнику Шварцу так и не было отправлено; письмо Щербатова с похвалой благородным чувствам солдат – всего лишь плохо обдуманные мысли, да и полковник Шварц, чего греха таить, ослабил уважение к себе своим поведением. Капитан Кашкаров провинился лишь тем, что позволил себе слушать жалобу солдат на полкового командира и скрыл от начальства имена зачинщиков, а полковник Вадковский – тем, что обещал солдатам ходатайствовать о прощении виновных и дерзко объявлял на суде о несправедливых поступках Васильчикова. К бунту они никого не подстрекали, поэтому брат предложил засчитать заключение под стражей как уже понесенное наказание, передав участь офицеров на милость императора. Суд же, состоявшийся в середине апреля, приговорил Вадковского, Кашкарова и Ермолаева к лишению чинов, имения и живота, а князя Щербатова – к лишениючинов, орденов, дворянского и княжеского достоинства, телесному наказанию и каторжным работам.
Приговор этот всех удивил, поскольку смертная казнь и телесные наказания для дворян были отменены всемилостивейшими манифестами. Генерал-аудитор Булычев настаивал на невиновности Вадковского, другие члены аудиториата предлагали заключить всех четырех в крепость на разные сроки или разжаловать Вадковского и Кашкарова рядовыми в армию. Последнее слово было за императором, но тот был слишком занят смотрами и маневрами, читая присылаемые к нему дела только на ночлегах. Улучив момент, сестра полковника Вадковского приехала в Царское Село с оправдательной запиской от брата; царь принял ее, однако потребовал, чтобы Вадковский сказал «всю правду», то есть назвал истинных виновников возмущения – офицеров. В самом деле, если офицеры ни при чем – зачем вся эта судебная комедия? Поэтому комедия продолжала тянуться, а без вины виноватые оставались в крепости.
Честный Киселев попытался сдвинуть дело с мертвой точки. Возвращаясь в январе домой из Берлина, куда он ездил хлопотать об имущественных делах Потоцких (имения сильно запущены, доходов едва хватает на уплату процентов по долгам), Павел застал государя в Варшаве и дважды был у него с докладом. Царю, обвороженному показным блеском Варшавского гарнизона (великий князь Константин обложил поселян особым налогом в виде ивовых прутов, которые свозят к казармам возами), Киселев говорил о том, что содержание большой армии несоразмерно с материальными и моральными средствами нашего государства; представил хозяйственную часть в ее настоящем виде, с хищениями и растратами; заступался за Орлова и других ошельмованных офицеров; уверял, что военная полиция часто более вредит, чем приносит пользы; упомянул и о воспитании… Как он сообщил позже в своем письме, до главного он за пять часов так и не добрался: пришлось слушать два часа рассказы царя о его путешествии, зато получил много обещаний и преуспел в наименее важных, текущих делах. А еще Александр приказал объявить 2‑й армии, что осенью будет ее смотреть.
До осени Павлу Дмитриевичу пришлось пережить много неприятностей. К денежным хлопотам и грязным сплетням, распускаемым за его спиной (о мнимой связи его с младшей сестрой жены), добавились происшествия в разных полках, случившиеся за время его отсутствия. Обер-офицеры составляли настоящие заговоры против полковых командиров. В июне генерал Мордвинов, отставленный еще зимой от командования бригадой за нераспорядительность и не нашедший заступника в Киселеве, прислал ему картель. Он был старше Павла летами и чином, к тому же два его «владимира» с «георгием» перевешивали три «анны» Киселева. Отказаться было нельзя.
