В обмен на пятак каждый должен был назвать свое имя, сказать, из какой деревни пришел и кто его барин. Костыри, Луги, Конюховка, Новоселки, Островня… Фонвизин все это записывал, Якушкин выдавал деньги. Мешок опустел быстро, но и список составился довольно подробный: теперь уже можно было понять, какие помещики пренебрегают своими обязанностями, доведя своих крестьян до нищеты. Покончив с этой работой, товарищи снова уселись в повозку и поехали отыскивать дом, где остановился Михайло Муравьев.
Четыре главные улицы были сплетены между собой петельками из грязных улочек и узких переулков. Кое-где до сих пор зияли черные прогалы пожарищ, многие дома стояли с разбитыми окнами и оторванными ставнями, с облупившимися стенами; каменные дома не красили и даже не белили. Только недавно построенный Спасо-Преображенский собор выглядел нарядно со своей белой колоколенкой и зеленой крышей. Глубокие грязные лужи затянуло тонким утренним ледком, с хрустом ломавшимся под колесами. Нищие брели к церквам, располагаясь просить милостыню на паперти; на торжище копошился лишь один москательный ряд – в хлебном и мясном лавки давно закрылись, хотя время только близилось к полудню.
У Муравьева Якушкин застал своих родственников Левашевых и Ивана Николаевича Тютчева – дядюшку молодой жены Михайлы, которая осталась в деревне. Женившись два с половиной года назад, Муравьев долго добивался отставки, ссылаясь на слабое здоровье, но его всеми силами удерживали на службе (такого математика, как он, еще поискать), произвели даже в подполковники императорской свиты по квартирмейстерской части. Только в ноябре Михайло смог, наконец, уехать в Лузинцы, намереваясь ставить там агрономические опыты, но теперь против него восстали обстоятельства: вместо приобретения сельскохозяйственных машин он тратил тысячи на продовольствие голодающих крестьян – своих собственных и из других имений, толпами стекавшихся в Лузинцы. В столовой, устроенной при винокуренном заводе, каждый день кормили полторы сотни человек.
Склонившись над списком, составленным Фонвизиным, Левашевы и Тютчев ахали, узнавая своих соседей. На стол явилась шкатулка, над которой Иван с Мишелем тряслись всю дорогу из Москвы: в ней были пожертвования. Теща Муравьева, вдова гвардейского капитан-поручика Шереметева, в несколько дней насобирала по знакомым целых пятнадцать тысяч. Прежний член Общества Дмитрий Давыдов, чиновник по особым поручениям при князе Голицыне[65], произнес на одном из балов трогательную речь об умирающих от голода поселянах; каждая из внимавших ему дам тотчас отдала какую-нибудь свою вещь в пользу бедных: княгиня Вяземская – турецкую шаль, другие – браслет или серьги. Все это потом выкупили обратно их мужья; так набралось еще шесть тысяч. Давыдов действовал и по линии Московского императорского общества сельского хозяйства. В общей сложности в шкатулке было теперь около тридцати тысяч рублей, но этого оказалось крайне мало: цены на хлеб выросли до небес, четверть ржи стоила двадцать пять рублей, то есть на собранные деньги можно было купить всего тысячу триста четвертей – не хватит, чтобы прокормить всех нуждающихся. Кроме того, надо было подумать и о зерновом хлебе – чем засевать поля? Уже начало марта!
«Что может сделать горстка добрых, порядочных людей, чтобы помочь своим ближним? Только разориться», – снова с горечью думал про себя Якушкин. Муравьев уже потратил двадцать тысяч собственных денег. Между тем чиновники, распоряжающиеся миллионами, даже не думают ничего предпринимать. Им хоть трава не расти! Губернский предводитель дворянства Лесли с двенадцатого года живет в придуманном им героическом мире и думает, что подражает Суворову, расхаживая по городу в треуголке поверх прусской косички, башмаках с серебряными пряжками и черных подвязках с бантами. Барон Аш в конце прошлого года скончался; сменивший его генерал-майор Храповицкий ничего не смыслит в гражданском управлении. Должно быть, он хорошо умеет только воровать, без чего в армии не проживешь. Сколько раз самого Якушкина, когда начальники посылали его запасать провиант, учили проставить в квитанции десять пудов муки, а уплатить за девять, взяв разницу себе! Сколько раз евреи-факторы предлагали ему взятки за контракты на поставки! А уж генералу-то подносили бы не корзинки с фруктами или бутылки с вином…
Счастье, что Иван Фонвизин коротко знаком с князем Голицыным: он прямо пошел к генерал-губернатору, рассказал ему о бедствиях в Рославльском уезде и о бездействии властей. Голицын ничего об этом не знал! Он обещал донести от себя правительству, но для составления этого донесения ему требовались подробные сведения из первых рук. Список, составленный утром, – хорошее начало, неплохо бы добавить к нему что-нибудь еще.
