Отнимающий свободу у других не может обрести ее сам; живущий за счет подневольного труда превращает служение отечеству в синекуру или искательство. Господин над рабами становится прислужником вельможи, вельможа – царским холопом. Целуют ручку за подачки, боятся гневного окрика и хозяйского кнута. Насаждается ли холопство сверху или поднимается снизу вверх, как гангрена? Один из неразрешимых философских вопросов, наподобие первородства курицы или яйца. Но кто-то должен разорвать этот порочный круг.
Пассек решил начать снизу. Оканчивая курс ученья, мальчики переписывали себе в особую тетрадку правила, установленные барином для крестьян, которых он наделил немалыми правами. Вопросы о мирских сборах, отдаче рекрутов решались на сходе; по воскресеньям избранные от мира старики приходили в контору и разбирали там тяжбы между крестьянами. Они же вершили суд и расправу. Пассек как-то отдал в руки стариков своего проворовавшегося камердинера, и они постановили его высечь… Продолжится ли эта демократия и после того, когда (увы!) Яковлевичи сменят владельца?
…Письмо рославльских помещиков, доставленное в Петербург в обход губернатора, произвело чрезвычайное впечатление: в Смоленск направили московского сенатора Мертваго, получившего в свое распоряжение миллион рублей.
Два с лишним года назад Дмитрий Борисович ревизовал Кавказскую губернию, и у него тогда возникли трения с генералом Ермоловым, который, как ни старался, не смог устрашить беспристрастного сенатора. (Что греха таить: Алексею Петровичу случалось перегнуть палку.) Обрадованный Якушкин поскакал в Смоленск – и был глубоко разочарован, увидев вместо энергичного красавца (в Москве Мертваго пользовался популярностью у дам, которые находили милым даже его пришепетывание) обабившегося сонного старика, проводившего время на обедах или за картами. Иван все же явился к нему, чтобы доставить сведения, собранные в Вяземском уезде, и скоро возвратился в Жуково: ему было противно видеть полные жующие губы, пухлые белые руки, в которых подрагивали массивные нож и вилка, после множества кошмарных сцен на смоленских дорогах.
В газетах о голоде не писали. Зато там сообщалось, что 5 февраля австрийские войска, посланные усмирять неаполитанскую революцию, перешли реку По и вступили в Папские владения; если они будут отражены, русские выступят вслед за ними. Сын короля Фердинанда, герцог Калабрийский, оставленный отцом во главе правительства, решился разделить судьбу своего народа и, если придется, пожертвовать жизнью для защиты независимости и прав своего отечества. Русский, австрийский и прусский посланники выехали из Неаполя, это значит – война. Обойдется ли дивизиями на юге, стоящими ближе к австрийской границе, или гвардия тоже выступит в поход? Если войска пойдут через Смоленскую губернию, наступит катастрофа…
– Это черт знает что такое! Скоты! Вон! Долой с моих глаз!
– Но, ваше превосходительство…
– Молчать! Это разве солдаты? Это стадо свиней, а не солдаты!
Шеренги рассыпались, батальон сбился в кучу, офицеры пытались построить роты в колонну. Вдогонку им неслись гневные выкрики генерала Княжнина, распекавшего командира. Тот нагнал батальон уже у деревушки Трубичино, в девяти верстах от Новгорода, злой как черт; всем офицерам было приказано явиться. Чуя недоброе, прапорщик Рудыковский потащился вместе с другими в командирскую избу.
Отправляя второй батальон Бутырского полка в Новгород, в военные поселения, офицерам сказали, что они станут объезжать работы, когда солдаты, сменив Хамовнические казармы на сельскую жизнь, начнут пахать и сеять; каждому офицеру выдадут по три лошади с фуражом. Андрей Рудыковский немного приуныл (ему нравилась жизнь в Москве, караульная служба), но подумал, что это ничего: с сельскими работами он хорошо знаком. Однако лошадей пока не выдали, в путь вышли пешим порядком, а в Бронницком яме командир батальона получил новое назначение – на кирпичные заводы. Как делают кирпичи, никто не знал; ну да ничего, верно, пришлют кого-нибудь, научат. Невелика премудрость. Рассуждая так, дошли до Новгорода, а туда вдруг явился генерал из Инспекторского департамента и устроил батальону смотр. А к смотру-то никто и не готовился! Целый месяц в пути – в февральскую пургу, снега по колено, по ночам в избах духота, набивались-то, как сельди в бочку; где уж тут думать об амуниции: в бане и то ни разу не были.
Командир сообщил офицерам, что далее они не пойдут: здесь предстоит строить бараки, чтобы по весне приняться за делание кирпичей. Глину для них уже накопали, дрова заготовили. Как снег сойдет, так и за дело. Пока же нарядить солдат на строительные работы и следить за ними в оба, чтобы к поселянам и соваться не думали! Обоз с провиантом скоро прибудет, местные жители сами нуждаются в продовольствии: хлеб в прошлом году не уродился. За всеми нужными вещами посылать в Новгород артельщиков, а если по казенной надобности, то непременно представлять квитанции. На этом все, ступайте.
