Получилось очень неубедительно, он и сам это понял. В груди болело, наверное, это было сердце. Эдгар попытался объяснить Раулю, насколько тяжело навалившееся на него разочарование, но не мог найти нужных слов. Ему казалось, что нормандец обязательно поймет, как горько обнаружить пропасть между собой и другом, которого так радостно было увидеть снова. А оказалось, они совсем чужие. Эльфрик рассказывал об Англии, и та представлялась еще более далекой, чем Англия его снов. Эдгар помнил имена, давно забытые на его родине; новые люди, незнакомые ему, появились на месте прежних; невольно он задался вопросом, не забыли ли и его тоже. Тринадцать долгих лет саксонец мечтал о родине и друзьях юности, верил, что вновь обретет утерянное счастье жить дома, пожмет им руки, будет твердо стоять на родной земле. Ему и в голову не приходило, что могут возникнуть сложности между ним и таким человеком, каким был Эльфрик. Пришла внезапно острая мысль: Эдгар вспомнил, что тринадцать лет назад не было у него более близкого друга. Но их встреча, такая долгожданная, такая желанная, лишь усилила чувство отчуждения. Эльфрик уже принадлежал далекому прошлому. А здесь, испытующе поглядывая на него, лежал единственный настоящий друг, с которым его объединяли общие воспоминания, для которого его сердце было открытой книгой.
Эдгар повернулся и посмотрел на Рауля, слегка улыбаясь:
— Ты помнишь, как Фризиец пытался зарезать Вильгельма Мулена, когда здесь был фламандский двор?
Рауль расхохотался.
— Это когда ты окатил благородного гостя кувшином холодной воды, чтобы привести его в чувство? Конечно, помню, но почему ты спрашиваешь?
Эдгар помолчал.
— Да просто так. А про кувшин Жильбер врет, тот просто случайно разбился над Робертом, а уж если он и промок, то сам был виноват, а вовсе не я. На следующий день он и сам в этом признался.
— Да будет так! — сонно проговорил Рауль. — Слушай, иди спать. То ты сообщаешь, что проводил Эльфрика в спальню, то интересуешься, поеду ли я завтра с вами, а сейчас вдруг озаботился, помню ли я шуточки десятилетней давности. Это что, все для того, чтобы я проснулся?
— Нет, но мне спать вовсе не хочется, поэтому…
— Поэтому и я не должен? Благодарю, саксонец!
Эдгар встал.
— Эльфрик считает, что герцога можно убедить отпустить меня, — безо всякой связи с предыдущим сказал вдруг он. — Что ты на это скажешь?
— Нет, — отрезал Рауль, снова приподнявшись на локте, — потому что я буду умолять держать тебя покрепче, Эдгар, ты еще не можешь нас оставить! Неужели Эльфрик вытеснил всех из твоего сердца? Фицосборна, Жильбера, Неля, меня?..
Какое-то время Эдгар не отвечал. Затем посмотрел прямо в глаза Раулю и тихо сказал:
— Для меня сейчас только один друг — это ты. И нет нужды об этом говорить.
Все, в чем он не мог признаться, скрывалось за этими словами. «Друг должен понять, — думал Эдгар, — и не спрашивать больше».
Некоторое время в комнате царила тишина, которую нарушил Рауль, весело заявив:
— Но, Эдгар Бородач, если ты и дальше будешь мешать мне спать, то у тебя будет одним другом меньше. Вот так-то!
Тени, казалось, отступили, между друзьями вновь восстановилось полное понимание. Эдгар фыркнул и, испытывая необычное удовольствие, вышел, обдумывая остроумный ответ друга. А Рауль еще некоторое время бодрствовал, насупленно глядя на лунные блики в ногах постели.
— Эх, Вильгельм, Вильгельм, мой господин, — тихо произнес он, — лучше бы вы не брали в заложники Эдгара, наверное, это испортило ему жизнь.
Утром ночные печали казались полнейшей чепухой. Эдгар проснулся с мыслью, что он несправедлив к Эльфрику. За день-другой, думал он, их прежние отношения вернутся. Кроме того, мысль о том, что сестра и эрл находятся на расстоянии всего какого-нибудь дня пути от него, переполняла сердце чудным волнением, которого Эдгар, пожалуй, не испытывал с самого детства. Он забеспокоился, когда узнал, что герцог не собирался отправляться прежде, чем пообедает, но не мог придумать никакого убедительного повода, чтобы одному поспешить в Ю.
— Пойми, Эдгар! Даже если ты прибудешь прежде герцога, — убеждал его Фицосборн, — то сам знаешь, что наши посланцы прибыли к графу Ги только этим утром, значит, он должен послать кого-то в Борен, чтобы освободить Гарольда, поэтому-то я очень удивлюсь, если ты увидишь его раньше завтрашнего вечера.
Эдгар схватил его за рукав:
— Постой, Вильгельм! А что, если граф Ги не отпустит Гарольда?
Фицосборн расхохотался.
— Тогда мы введем наши войска в Понтье! Успокойся ты, граф вовсе не так глуп.
— А что за послание отправил герцог? — с волнением поинтересовался Эдгар.
— Очень краткое, — ответил Фицосборн. — Он предлагает Ги выдать вашего эрла со всеми сопровождающими его людьми и имуществом.
Эдгар помрачнел.
— Совсем краткое… Армия и в Понтье. Почему это его так волнует, что происходит с Гарольдом? — Он отошел от Фицосборна. — Чего-то я здесь недопонимаю, но чувствую опасность. Вильгельм, во имя нашей дружбы, скажи, герцог не хочет повредить эрлу?
