Настоящего. Живого. Не того-кто-приходил-к-ней-ночью — а того, кто не рассеялся и утром, не превратился в кого-нибудь другого, кого Хельга не желала видеть.
Хельга не задавала вопросов. Ничего не говорила. Она встала с кровати и пошла за Арнольдом на кухню, и там молча села за стол и лишь смотрела, улыбаясь, как Арнольд наливает ей чай и кладёт на тарелку пару румяных блинчиков.
— Ты всё ещё не веришь, что я тебе не снюсь? — спросил он.
Хельга кивнула.
— Сид вчера мне всё рассказал. И знаешь, прости за этот спектакль, я, может быть, не должен был так делать, но…
Хельга кивнула. Она могла бы задать Арнольду кучу вопросов — почему, зачем, что теперь будет дальше, — но всё это не имело никакого смысла. Хельга предпочитала молчать, каким-то краем сознания боясь, что иллюзия развеется, стоит только заговорить, — и всё опять будет по-старому. Поэтому Хельга молчала; молчала и разглядывала узоры на молочно-белой фарфоровой кружке, что вертел в руках Арнольд.
— Таблетки были пустышками, да и записку, как понимаешь, писал не Сид, хоть написана она была и с разрешения Сида, — продолжал он. — Быть может, я не имел права так делать и это было бессовестно, — он пожал плечами, чуть заметно улыбнувшись, — но знаешь, я подумал, что ты обрадуешься оригиналу больше, чем копии…
Арнольд поставил кружку на стол. Какая-то коричневая жидкость качнулась внутри неё, темнея на фоне белого фарфора. Хельга, не сдержавшись, наклонилась поближе, уловив давно знакомый характерный запах; и подумала, что как только эта бутылка колы и эта бутылка рома подойдут к концу — на этой кухне больше никогда не будет ни того, ни другого.
На их с Арнольдом кухне.
Арнольд сделал ещё один жадный глоток из кружки. Затем подошёл к Хельге, ласково убрал прядь волос с её лица, приятно пощекотав щёку, наклонился и поцеловал в губы.
И всё остальное перестало иметь значение.