"Словно родился!" - мелькнуло в его голове и, действительно, - трудно было осмыслить по-другому эту мгновенную метаморфозу, это невероятное изменение окружающей среды.
Нырнув, он поплыл под водой, казавшейся с каждым движением все более плотной, похожей на воду. Наконец, воздух кончился и Роман всплыл. Удивительное преображение природы поразило его. Глухая свинцовая туча висела над самой головой, кругом было тихо и сумрачно, как вечером. Солнце, слепящее подряд две недели, пропало, казалось, навсегда.
Он жадно, всеми легкими вдохнул воздух и, рассмеявшись, в блаженном изнеможении опрокинулся на спину, замер, глядя в небо. Там, в темной массе тучи происходило что-то медленное, неторопливое, но и в то же время неминуемое: смешивались, наползая друг на друга, клубы темно-серого, пепельно-розового, фиолетового, словно невиданные существа, собравшись воедино, готовились к чему-то грозно-торжественному.
Роман свободно лежал на спине, чувствуя, как река слабо относит его вправо. В воздухе пахло грозой. Темнело с каждым мгновеньем все сильнее. Деревня замерла - ни голосов, ни шума работы; только лаяла где-то далеко собака да позванивало в кузнице. Роман воображал, как он бы написал эту тучу; ему живо представилась палитра, выдавленные краски, и воображаемая плоская кисть заходила по ним, пробуя и смешивая...
Только он положил на холст первый мазок, как где-то рядом послышался плеск и чертыхание вполголоса:
- Черт бы побрал...
Роман посмотрел в сторону бани. Там, на широких ступеньках мостка сидел, опустив ноги по колено в воду, Клюгин. Совершенно голый, он по-видимому, только что разделся: одежда кучей лежала на траве возле угла банного сруба. Не обращая внимания на Романа, фельдшер что-то вертел в руках.
Роман поплыл к нему
- Андрей Викторович, мое почтение! - крикнул он, с удовольствием разгребая воду.
- Взаимно, взаимно... - пробормотал Клюгин, не поднимая своей большой головы.
- Что это вы? - спросил Роман, вставая на дно, - Смотрите туча какая! Чудесно как!
Он захватил пригоршнями воду и бросил вверх над собой.
- Ничего чудесного... что за черт...
- О чем вы? Отчего вы не в бане?
- Да сдалась мне эта баня - раздраженно процедил Клюгин, сдирая бумагу с куска грубого темно-коричневого мыла, - Вот ведь прилипла, как сволочь...
Отодрав бумагу, он бросил ее в реку, а сам, поплескав на себя водой, стал намыливаться.
- Андрей Викторович! - рассмеялся Роман, выходя из воды, - Что вы делаете? Почему здесь, а не в бане?
- В бане пусть парятся господа буржуи. А я уж как-нибудь.
- Да право, идите туда, что же вы так не по-человечески?
- Не хочу. Там этот идиотствующий Красновский. Я слышал, как он там ревет, как буйвол кастрированный.
- Но это же невозможно, здесь, прямо в речке?
- Все, все возможно, молодой человек, - пробормотал, усмехнувшись, Клюгин и стал намыливать остатки растительности по краям головы. Причем для этого он низко склонился, едва не касаясь плешью воды. Роман смотрел на фельдшера с любопытством зоолога, разглядывающего невиданную особь.
Вдруг дверь бани распахнулась, и в клубах пара из нее белым колобком выкатился отец Агафон. Быстро, по-муравьиному перебирая коротенькими ногами и выкрикивая "Караул!", он пронесся по мостку и, чуть не задев Клюгина, бултыхнулся в воду.
В двери показались остальные герои банного сражения.
Вынырнув, отец Агафон, видимо, не доставая дна, стал шлепать по воде руками, погружаясь, выныривая и повторяя все то же "Караул!" Все за исключением Клюгина и хохочущего Петра Игнатьевича, бросились его спасать и вскоре вытянули, посадили на ступеньки мостка. Батюшка долго не мог прийти в себя и, крестясь непослушной дрожащей рукой, бормотал, икая:
- Караул... Господи, помилуй... Караул... Господи, спаси и сохрани... Ох...
Антон Петрович и Роман, поддерживая батюшку, принялись не слишком серьезно успокаивать его. Николай Иванович, улыбаясь, поздоровался с Клюгиным, вошел в воду и поплыл. Красновский же, перестав хохотать, отбросил веник и с диким криком: "Поберегись, Навуходоносор!" - бросился в воду.
Батюшка вздрогнул, втянул голову в плечи, закрестился быстрей:
- Господи, Господи, помилуй...
Белый от мыльной пены Клюгин брезгливо поморщился:
- Вот до чего доводит панславянизм. Наберемся, дескать, ума у мужика. Ну, ну...
Он заткнул уши пальцами и опустился с головой под воду Антон Петрович, красный как рак, устало рассмеялся и полез в реку, говоря:
- Ай да Красновский! Ай да великий человек!
Красновский же, вынырнув на середине речки, поплыл по течению, шумно молотя воду.
- Что случилось, Фёдор Христофорович? - спросил Роман, хотя прекрасно понимал, что произошло, даже мог бы представить это в лицах.
- Запарил, запарил, - забормотал батюшка, - вконец запарил. Еще б малость - и служите панихиду по отцу Агафону... ox, - он всхлипнул и тяжело вздохнул.
- Чего же вы поддались?
- А как же тут, родной мой, не поддашься? Как не поддашься, когда человеком страсти такие владеют? Он же лютует, прости Господи! Ох, запарил... совсем запарил...
