‒ Роман, если ты полагаешь, что я поверю, будто месиво на ее лице ‒ результат того, что она помешала какой-то там краже, ты ошибаешься. Будь то француз, или другой мужчина, он не стал бы избивать и превращать лицо женщины в эту чертовщину, прерви она ограбление. Они бы стреляли в упор. Точка.
‒ Доктор Тесслер…
Защитная реакция с головой охватывает меня, и меня начинает бить дрожь.
‒ Извините. Не говорите так, будто меня здесь нет, мистер…?
Как только он заканчивает свои гляделки с Романом, то смотрит на меня, его лицо тотчас же расплывается в улыбке.
‒ Мистер или доктор Тесслер, Джеймс Тесслер, мисс Маккензи. Очень приятно…
Моя рука взлетает в воздух.
‒ Мистер Тесслер, я, очевидно, достаточно взрослая, чтобы самой говорить за себя. А что касается моего жениха, если вы намекаете, что это он совершил подобное с моим лицом, то вы сию же минуту извинитесь не только перед ним, но и передо мной. Ваше нелепое обвинение относит меня к той категории, которой я не особо рада. Разве я выгляжу слабоумной? Похоже, будто я бы дала мужчине сделать такое со мной и позволила ему продолжать подобное без свершения правосудия, а ПОТОМ сидела рядом с ним как любящий партнер? ‒ Мой зловещий смешок сталкивается с шоком на лице Тесслера, также как и с чистой, неподдельной гордостью и восхищением со стороны Романа.
‒ Нет… Я-я просто. Обычно это насилие в семье, если повреждения настолько обширны и локализованы на лице, как в вашем случае. Я дико извиняюсь перед вами и мистером Пейном. По-видимому, мои хорошие манеры исчезли из-за моей неприязни к мужчинам, которые плохо обращаются с женщинами. Пожалуйста, простите меня.
‒ Вы прощены. Однако имейте в виду, что я не забываю. Теперь, ‒ я подняла глаза на Романа. ‒ Дорогой, мы проведем осмотр здесь или где-то в другом месте?
Роман смотрит на Тесслера прежде, чем тот отвечает вместо него:
‒ Сумка санитара со мной. Я надену на кресло пластиковый чехол, очень похожий на тот, который я использую в офисе. Я не вижу никакого смысла нам перебираться в другую комнату, если вам и мистеру Пейну все подходит.
Я киваю прежде, чем поднимаюсь и направляюсь к ближайшему стулу. Тесслер приступает, а Роман откидывается на спинку стула, ухмыляясь.
После того, как кресло подготовлено, Тесслер жестом предлагает мне присесть, но прежде чем я успеваю сесть, Роман соскакивает со своего места.
‒ Подожди, Хизер, как думаешь, может, тебе будет легче, если ты примешь какие-то обезболивающие перед тем, как доктор Тесслер начнет?
‒ Уже сделано, дорогой. Я приняла одно после душа. ‒ Я улыбаюсь ему и возвращаюсь на свое место.
Несколько минут доктор Тесслер кончиками пальцев осторожно осматривает более уязвимые места на моем лице. Когда он доходит до швов, которые спускаются по левой части моего лица, то прочищает горло, а затем говорит:
‒ Что ж, швы определенно можно будет снять. Они проделали отличную работу, используя тип нити для сшивания ран и иголку, с которыми работают во время реконструкции лица, так же как и в пластической хирургии, потому, когда опухлость стихнет, а начальное покраснение от свежей раны исчезнет, будет сложно сказать, что кожа когда-либо была повреждена, или тем более отделена. ‒ Он улыбается мне, прежде чем поворачивается к своей сумке. Когда он оборачивается, то набирает что-то в шприц. ‒ Я собираюсь обезболить некоторые более чувствительные зоны перед тем, как начну снимать швы. Вы можете почувствовать фактическое скольжение нити шва, возможно, небольшое подергивание или потягивание, но никакой реальной боли. Вы готовы?
Я киваю и закрываю глаза, прежде чем мысленно проскальзываю в свое укромное местечко.
Я не в курсе, сколько времени прошло до того, как слова Тесслера вернули меня в настоящее:
‒ Все готово. Вы отлично справились, мисс Маккензи. Очень хорошо. Теперь, с вашего позволения, попытайтесь моргнуть правым глазом, не открывайте его, просто слегка моргните и дайте мне знать, что чувствуете.
У меня уходит тридцать секунд, чтобы набраться смелости и хотя бы попробовать сделать это. Когда я все же решаюсь, мои ресницы взлетают и опускаются с такой легкостью, что я улыбаюсь, прежде чем поворачиваю голову туда, где сидит Роман. Держа оба глаза открытыми, я улыбаюсь ему и замечаю выражение удивления на его лице, прежде чем шепчу:
‒ Эй, ты.
В мгновение ока он оказывается рядом со мной, его взгляд мечется между моими глазами, затем он улыбается и шепчет:
‒ Привет, моя прекрасная крошка.
Я бы не смогла сдержать слезы, даже если бы пыталась. Роман закрывает глаза и склоняет голову к моим губам. Я физически ощущаю его облегчение, что сменяет напряжение, которое поглощало его с самой первой ночи во Франции, когда я вышла с «кровавой» ванны.
Он целует оба мои глаза, затем прижимается губами к моему уху… а потом он забирает все, кем я есть, все, кем я была, и все, кем я когда-либо стану, ‒ и превращает все это, превращает всю меня, в его и только его.
‒ Я люблю тебя, Хизер Джослин Маккензи. Я, черт возьми, люблю тебя.
Прежде чем я нахожу в себе силы, чтобы заговорить, чертов Тесслер прочищает горло и начинает говорить.
