– Благодарю вас.
– Мы будем обедать в «Фиолетовом Цыпленке»?
– Превосходно!
– Там всегда можно получить это самое, если вас там знают.
– А вас там знают?
– Еще бы.
– Ну, и чудесно! А пока до свидания!
Гамильтон Бимиш стоял еще в течение нескольких секунд перед аппаратом, погруженный в глубокое раздумье. Потом он повернулся и, к великому изумлению своему, увидел Гэровэя.
– Я совершенно забыл про вас, – сказал он. – Дайте-ка мне вспомнить, зачем вы пришли.
– Я хотел прочесть вам мою поэму.
– Да, да, да, конечно, поэму!
Полицейский скромно откашлялся.
– Это маленький пустячок, я бы сказал, мистер Бимиш. Нечто в роде трактата об улицах Нью-Йорка, какими они представляются полицейскому на посту. С вашего разрешения, мне бы очень хотелось прочесть вам.
Гэровэй заставил свой кадык проделать несколько скачков вверх и вниз, затем он закрыл глаза и принялся говорить тем особенным голосом, который у него выработался специально для дачи показаний на суде.
– «Улицы!»
– Так называется поэма?
– Совершенно верно, сэр. И так начинается первая строка.
Гамильтон Бимиш вздрогнул.
– Это что же, белые стихи?
– Виноват, сэр.
– Это стихи без рифмы.
– Совершенно верно, сэр. Поскольку я понял вас, вы говорили, что рифма-устарелый предрассудок.
– Неужто я это говорил?
– Да, говорили, сэр. Я вполне согласен с вами. Без рифмы куда легче. Сущий пустяк, я бы сказал.
Гамильтон Бимиш с растерянным видом смотрел на полицейского. Он готов был поверить, что действительно говорил подобную вещь, но как-то в уме у него не укладывалось, что он мог сознательно лишить брата-человека великой радости рифмования таких слов, как «любовь», «кровь», «вновь» и «она пришла», «купидонова стрела». Это казалось ему в настоящую минуту совершенно невероятным.
– Странно – сказал он. – Очень странно. Но, как бы то ни было, продолжайте.
Полицейский Гэровэй снова пустил в пляс свое адамово яблоко, отчего получилось впечатление, будто он пытается проглотить что-то такое острое и большое. Потом он снова закрыл глаза и начал:
Улицы!
Хмурые, угрюмые, суровые улицы.
Миля за милей-мрачные
На Восток, на Запад, на Север
И опять на Юг.
Грустные и жуткие, холодные и безотрадные —
Улицы!
Гамильтон Бимиш недоумевающе поднял брови.
Я брожу по мрачным улицам,
И сердце ноет в груди…
– Почему? – спросил Гамильтон Бимиш.
– Это входит в мои обязанности, сэр. Каждому полицейскому отводится известный участок, по которому он должен ходить…
– Да нет, я хотел знать, почему у вас сердце ноет?
– Потому что оно обливается кровью, сэр.
– Что? Сердце обливается кровью?
– Да, сэр. Сердце обливается кровью. Я гляжу на жуткий полумрак улиц, на скорбь, которая чувствуется на каждом шагу, и сердце мое обливается кровью.
– Гм! Впрочем, продолжайте. Хотя должен сказать, что все это кажется мне весьма странным. Но продолжайте.
Я гляжу, как крадутся мимо серые тени
С бегающими лукавыми глазами.
В каждом взгляде я читаю ненависть и жажду крови.
Я вижу прокаженных, рыскающих на каждом шагу.
Гамильтон Бимиш, по-видимому, хотел что-то сказать, но сдержался.
Я вижу мужчин, которые когда-то были мужчинами.
Женщин, которые когда-то были женщинами.
Детей, похожих на сморщенных обезьян.
Собак, огрызающихся, скалящих зубы,
Ворчащих, полных бешеной злобы.
Улицы!
Ненавистные, зловонные улицы!
Я брожу по омерзительным улицам
И с тоской думаю о смерти.
Гэровэй умолк и открыл глаза. Гамильтон Бимиш встал, прошел через комнату и, подойдя вплотную к полисмену, хлопнул его по плечу.
– Мне все ясно – cкaзaл он. – У вас печень не в порядке. Скажите мне откровенно: в каком месте вы чувствуете боль?
– Я не чувствую никакой боли.
– И у вас не бывает часто повышенная температура, в сочетании с лихорадкой и холодной испариной?
– Нет, сэр.
– В таком случае, у вас печень в порядке. Не иначе, как почки слишком медленно работают, и для этого нужно принимать каломель и вспрыскивать себе мышьяк. Мой дорогой Гэровэй, я убежден, что вам должно быть ясно, до чего ложна ваша поэма. Не будете же вы утверждать, будто вам никогда не случается увидеть во время пребывания на посту людей с приятными, привлекательными лицами. Улицы Нью-Йорка полны очаровательных, милейших людей. Я встречаю их на каждом шагу. Вся беда в том, что вы смотрели на них желчным взглядом.
– Но я помню, что вы сами советовали мне смотреть на вещи с точки зрения неумолимой безжалостности.
