— Тяжёлые нынче времена, доченька. Кровавая война гремит-рычит, и нет ей ни конца ни краю. Гитлер, изверг проклятый, до великой реки Волги добрался. Под городом Сталинградом побоище великое… Я правильно говорю, доченька?
— Да, дядя, — Мухаббат никак не могла уразуметь, чего это ради дядя Максум затеял целую лекцию о положении на фронте.
Хитрый старик завёл разговор о фронтовых неудачах умышленно. Выдержав для интриги паузу, он продолжал:
— Отчего, по-твоему, доченька, в военных делах неувязка? Грозились врага на его земле изничтожить, а сейчас так наступаем, что небось уж и горы Уральские видать. Не знаешь, почему так? То-то же всё у нас было — и оружие, и другая всякая всячина. Одна беда: не считаются нынче с мудростью старости. Молодёжь так и вообще стариков за людей не считает. Отсюда и промашка. Отставили стариков от полков и дивизий, сделали командирами безусых юнцов… Оно и пожалуйста!
— Что вы, дядя!
— Ты меня, доченька, не перебивай, нехорошо это и лишний раз подтверждает истинность моих слов: не уважаете вы, молодые, стариков. Может, я и не точно сказал, но это и не суть важно. Я пришёл о другой войне потолковать. Сколько раз я тебя убеждал: откажись от бригадирства, откажись!.. Язык устал. А ты — ноль внимания. То в поле, то в правлении до тёмной ночи торчишь. Иной раз и дома не почуешь, А люди всё примечают. Посмеиваются.
Мухаббат покраснела, укоризненно посмотрела на дядю.
— Зачем вы так? Разве позор — добросовестно работать?
— Вот опять перебила! Эх… Труд — благое дело. Только люди по другому поводу языки точат, мол, чем это Мухаббат занимается по ночам в правлении? Не перебивай. Послушай лучше. Иной раз, дочка, человек ступит в грязь и не заметит. А люди смеются. Злые люди не только смеются, они и письма кое-куда пишут. Вот есть у тебя жених. Да? Поначалу я сердился. Не нравился мне твой учитель. Уговаривал тебя — не послушалась. В нашем роду ты первая, решившая выйти замуж, не считаясь с волей старших. Хош… Ну, думаю, такие уж теперь времена. Может, я и не прав. А что на деле вышло?
Максум умолк и знаком показал тётушке Санобар: чаю мне. Подавленная великой мудростью семейного главы, женщина заметалась по комнате. Ой! Где же пиала? Самовар где?.. Наконец нашла всё, почтительно поднесла старику чаю. Тот не спеша отхлебнул глоток-другой, вновь заговорил:
— Молчишь, Мухаббатджан? А язычок у тебя вроде неплохо подвешен.
— Вы пе велели перебивать, дядя.
— Да, велел не перебивать, когда я говорю. А сейчас я молчал. Так вот… Учитель доказал — ещё как доказал! — низость своей души. Ты тут ждёшь его, наидостойнейшего жениха отвергла, а учитель… Небось черкнул ему завистник пару строк о твоих ночных трудах…
— Дядя!..
— Не перебивай! Я же не подозреваю тебя в плохом. Учитель подозревает. А впрочем, он такой, что и без писем горазд опозорить девушку. Завёл шашни, прислал в отчий дом целое семейство. Скажи, не кривя душой, — пишет он тебе сейчас?
Мухаббат отрицательно покачала головой.
Рустам последнее время не писал. Прислал одно лишь письмо в три-четыре строчки, мол, жив-здоров, а писать некогда.
— Вот-вот! — обрадовался старик. — Теперь всё понятно. Я только что из того… — Максум поморщился, — дома. Всех видел. Ну и семейка! Не горюй, доченька!
И не ходи туда объясняться. Будь гордой. А если мать учителя явится, тоже не выясняй отношений. И так всё видно, как на ладони.
Вмешалась тётушка Санобар. Максум нахмурился было, но, услышав её слова, довольно закивал.
— Бедная моя доченька! Стыд-то какой! Говорила я тебе, нечего ждать, время идёт, красота блекнет. Кому ты будешь нужна?.. Ждать, ждать. Вот и дождалась! — тётушка Санобар вдруг умолкла, стала ловить ртом воздух, медленно опустилась на пол.
Дядя с племянницей принялись хлопотать вокруг неё. Напоили водой. Мухаббат накапала лекарства. Кое-как успокоили. После чего Максум велел племяннице отправиться в свою комнату, а сам, оставшись наедине с невесткой, затеял такой разговор:
— Об учителе и доме его больше ни слова. Теперь надо думать, как выпутаться из этого щекотливого положения. Мне кажется, Мирабид человек добрый, без предрассудков. Он очень любит Мухаббат и, пожалуй, готов прикрыть наш позор узами святого брака.
— Позор?
— Опять перебиваешь?! Да, позор. И не спорь. Ты и племянница очень любите спорить. Выговаривали мне за то, что я учителишку по старинному обычаю «куцым» звал? Ещё как выговаривали. Мол, нехорошо человека оскорблять. Это до революции всякого человека, одевшего европейский костюм с коротким пиджачком, дразнили «куцым»… Выговаривали. А? Было такое? А прав всё же я оказался. У учителя не только пиджачок куцый — у него и совесть куцая.
— Ваша правда, мулла-ака.
— Правда! А когда я неправ был, а? — Максум, проникшись сознанием собственной мудрости, прослезился от умиления. — Проклятие на голову негодяя учителишки! Пусть призрак моего бедного брата Ашурали схватит подлого обманщика за шиворот и утащит в преисподнюю…