Максум закашлялся, в замешательстве стал разглаживать свою козлиную бороду. Он сообразил, что с преисподней переборщил. Вышло, что покойный брат не блаженствует в райских кущах, а находится в преисподней. К счастью, расстроенная тётушка Санобар не уловила неприличного подтекста. Она с мольбой смотрела на старика.
— Что же теперь нам делать, мулла-ака?
— Выдать Мухаббат замуж за достойного Мирабида. Я сказал.
Максум поднялся, молитвенно провёл по лицу ладонями. Тихонько подкрался к дверям, ведущим в комнату Мухаббат. Заглянул. Девушка горько плакала. Старив тихонько позвал её:
— Мухабба-ат! Не плачь, доченька. Дядя Максум не даст тебя в обиду. Устрою я твоё счастье, поверь мне. Только слушайся своего дядю, ладно?
На цыпочках попятился, наклонился к тётушке Санобар, зашептал на ухо:
— Ты, невестка, следи за дочкой и днём и ночью. Глаз с неё не спускай. Как бы не сделала с собой чего…
И без того убитая горем женщина задрожала:
— Ой! Что же это!.. О аллах, спаси нас и помилуй!
— На бога надейся, невестка, а сама не плошай.
Максум осторожно похлопал невестку по плечу, мужайся, дескать, и вышел на улицу.
Ярко светило холодное осеннее солнце. Ветер носил палые листья — сухие, сморщенные. И лишь бронзовые листья чинары не увядали, удивляя и радуя людей своей бессмертной красотой.
Старик поплотнее запахнул стёганый халат, потёр ладони, довольный разговором с племянницей и невесткой. Сотворив наскоро молитву, зашагал в магазин, к Мирабиду.
Не узнавал Мирабид Ташкента. До войны красивый такой был город, приятный, люди вежливые. А теперь об-бо!.. Народу, народу! И военных тьма, и эвакуированных тьма. Даже две тьмы. И раненых. Очереди всюду. Раньше шашлыки на каждом углу жарили, огромные котлы с пловом исходили ароматным паром. Нынче же всё по карточкам. Хорошо хоть добрые знакомые есть, а то с голоду бы помереть можно, карауля Мухаббат.
Ну, ничего, последние денёчки бригадирствует красавица. Вот женюсь — поставлю на место. Хе!.. А старик Максум хитро придумал — устроить «нечаянную» встречу с Мухаббат в Ташкенте. Голова у него варит. Мол, здравствуйте, какими судьбами в столице? Ах, на совещании? А я по обыденным своим делам — товар добывать. И так далее.
Мирабид хоть и кривил губы: «Не тот нынче Ташкент», однако в душе был доволен. Носил он командирскую шинель, с петлицами без знаков различия, яловые сапоги — все люди, видя его хромоту, принимали Мирабида за инвалида войны: уступали дорогу, место в трамвае; какой-то морячок, прибывший в Ташкент на побывку, поднес Мирабиду стакан водки. Магазинщик мог при желании выставить бочку водки. Но подношение «брата — фронтовика» приятно щекотало самолюбие. Оказывается, можно и не воевать, а прослыть «братишкой».
В голове приятно позванивало, шалые мысли вселяли в душу храбрость, решительность. Сейчас он раз и навсегда объяснится со строптивицей. Ишь, какая! Бросил её Рустам, и нечего ей теперь нос задирать. Пусть лучше спасибо мне скажет!
Подвыпивший хромец сейчас искренне считал, что, предлагая Мухаббат руку и сердце, делает благодеяние.
Он потоптался ещё немного на углу, посмотрел на часы. Шестой час, пора бы и заканчивать говорильню. Только он подумал об этом, как из большого серого здания со стрельчатыми окнами в восточном стиле повалил народ. Участники совещания садились на видавшие виды грузовички, некоторые, за неимением автомобилей, с шутками и смехом усаживались на пролётки. Были и такие, что отправились пешком. «Голосовать небось будут на дорогах, — подумал Мирабид, и мысль эта его почему-то рассмешила. — Однако… Где же Мухаббат? Ага! Вот она».
Мухаббат, понурившись, шла к трамвайной остановке. Плохо ей было, тяжело на душе. Мысль об измене Рустама огнём жгла голову. А тут ещё знакомые на совещании — в один голос: «Что с вами, Мухаббат? Никак заболели? Обязательно покажитесь врачу, на вас лица нет!»
Нет, врачи бессильны. Никто не может помочь ей. О Рустам! Неужели ты… Не может быть, пег! А что, если объясниться с тётушкой Хаджией, с этой девушкой… Светланой?.. Нет! Пускай мать Рустама сама придёт, если слухи лживые. А Светлана… Если между ними что-то есть, она всё равно будет скрывать.
Подошёл трамвай. Мухаббат машинально вошла в вагон, машинально протянула кондукторше гривенник.
И тут простая, удивительно ясная мысль озарила Мухаббат: «Рустам писал ей, Мухаббат, о Петре Максимовиче Рагозине и просил гостеприимно встретить его семью. Боже, как всё это легко объясняется!» Девушка просияла. Стоявший рядом с ней пожилой красноармеец, решив, что Мухаббат улыбается ему, тоже улыбнулся. Мухаббат смутилась — смутился и пожилой красноармеец.
Мухаббат готова была расцеловать этого усатого дядьку: до чего замечательный дядька, смущается, краснеет! Чистая душа.
Ах, до чего же я глупа! Светлана приходила ко мне домой, а я, чудачка, велела матери сказать, что уехала в командировку. Чудно! Какие в колхозе могут быть командировки! Ах, как хорошо, как радостно жить!..