— Мама совсем меня потеряла, пора домой.
— Хоп, хоп, — засуетился Мирабид. — Машина ждёт. Мирабид даром слов на ветер бросать не прив-ик… ик, — он стал икать.
И в самом деле, «ЗИС-109» ждал их. Угрюмый шофёр в расстёгнутой телогрейке с двумя золотистыми нашивками на гимнастёрке — знаками тяжёлых ранений — всю дорогу не проронил ни слова. Зато Мирабид распинался изо всех сил.
— Мухаббатхон, соловушка, не надо грустить. Я всё… ик… пониманию. И вообще я готов растерзать непостоянных парней! А этот учитель… ик-ие… Образованные все такие!
— О чём это вы? — тихо спросила Мухаббат, сгорая от стыда.
— Да о том, о чём даже вороны каркают.
— Вам-то к чему каркать?
— А к тому, красавица, — развязно улыбнулся Мирабид, — что теперь нам надо раз и навсегда забыть об учителе и по достоинству… ик… оценить благородство
души одного хорошего человека. — Тут он не выдержал и заговорил с пьяной откровенностью: — Выходите за меня замуж, Мухаббатхон. Не пожалеете. Пусть у того неверного учителя душа сгорит от зависти!
Кровь бросилась в лицо Мухаббат.
— Как не стыдно! Рустам на фронте… Вот прошла минута, и неизвестно — жив ли он. Вы… Вы!..
— Тем более, зачем вам его ждать? — водка делала своё дело, Мирабид совсем обнаглел. — Что тут много толковать! Выходите за меня замуж. Я этих… их… Новых родственников учителя первый увидел. Ну и бабы! Такие кого хочешь окрутят.
— Вы пьяны! — брезгливо поморщилась Мухаббат.
— Ну и что? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Пусть учитель воюет себе на здоровье. А вы… ик! Да я вас в шелка буду одевать. Во всём районе… Да что там — район! Я для вас всё… Выходите.
— Послушайте! — Мухаббат трясло от негодования. — Я никогда не восторгалась вами, по теперь… Знайте же! Никогда, никогда даже думать не смейте, я… — она не договорила.
Мирабид набычился, глаза его налились кровью. Ярость, злоба душили его. Ах, зазнайка! Безмужняя вдова. Над тобой весь кишлак смеётся, а ты ещё нос воротишь! Десятки других за счастье бы считали…
— В п-последний раз спрашиваю!
— Нет, — отрезала Мухаббат.
Магазинщик икнул, в горле у него заурчало, и он вдруг крикнул шофёру:
— Эй! Останови машину.
«ЗИС» резко затормозил.
Распахнув настежь дверцу, Мирабид наклонился к Мухаббат и, обдавая водочным перегаром, приказал:
— Выходи из машины!
Мухаббат. отшатнулась. Какой позор! Да в своём ли он уме?
— Вылезай. Пусть тебя учителишка возит, если только он дышит ещё… Помокни под дождём, зазнайка… Убирайся, тебе говорят!.. Ай…
Мирабид вскрикнул от того, что его с силой поволокли за рукав из автомобиля. Вытаскивал Мирабида из машины шофёр, не проронивший за всю дорогу ни слова. Он и сейчас молчал, только дышал тяжело. Мирабид упирался, выкрикивал угрозы. Шофёр отпустил его рукав, подошёл к своему сиденью, вытащил из-под него заводную ручку.
— Выметайся, навоз прокажённого, — промолвил он тихо.
Магазинщика перекосило от ужаса. Вздрагивая всем телом, он выполз из машины, споткнулся, шлёпнулся в глубокую лужу. Шофёр сел за руль, «ЗИС» двинулся дальше.
Мухаббат, как заворожённая, смотрела на человека. Теперь ей дышалось легко, но хотелось ещё воздуха. Она приоткрыла окно — в кабину ворвался ветер и вместе с ним, крутясь, влетел золотисто-багряный лист чинары. Девушка поймала его, прижала к пылающей щеке. И тут только шофёр нарушил молчание.
— Это к счастью, ханум.
Он назвал её «ханум», как взрослую женщину.
— Да посетит и вас счастье, ака.
Шофёр промолчал.
Машина остановилась возле дома Мухаббат. Девушка поблагодарила шофёра, стала извиняться:
— Теперь из-за меня будут у вас неприятности, ака. Я так сожалею.
Шофёр вышел следом за Мухаббат, и гут только она заметила, что он на протезе. Угрюмый человек смотрел на Мухаббат долго, пристально. Ей даже пришла в голову дикая мысль о том, что, может быть, ему надо предложить денег за проезд.
Шофёр заговорил, почти зашептал:
— Как вы этого негодяя!.. Спасибо… Спасибо… От всех фронтовиков спасибо.
Сдёрнув с головы ушанку, он низко поклонился и, словно устыдившись своих чувств, не прощаясь, шагнул к машине. Взревел мотор, и тяжёлый «ЗИС» рванулся в обратный путь.
Мухаббат стояла, прижав к щеке лист чинары. По багряно-золотому листу скользили светлые дождевые капельки.
Война — страшное бедствие. Льётся кровь, в дыме и пламени гибнут сёла и города, умирают люди — тысячи тысяч людей! Огненный всполох, и никогда уже не явится миру великий поэт, стихи его умерли, не родившись: яростная скороговорка автомата — ушёл из жизни юноша, так и не посадивший своего дерева; леденящий душу свист бомбы, земля заходила ходуном, застонала — это реквием по тем, кто навеки уснул в братской могиле дзота, не увидев той заветной зари, когда наконец умолк пушечный рёв и засияло мирное чистое небо.
Страшное бедствие — война. Но и в эту злую годину жизнь продолжается. Люди радуются и страдают, любят и ненавидят, мечтают…