Сложила письмо Мухаббат, задумалась. И тут словно её кто-то позвал: встрепенулась, как была, в лёгкой кофточке, кинулась из дому, пробежала двором, распахнула калитку… Ни души на улице, только семенят, сердито нахохлившись, озябшие горлинки.
Мухаббат поёжилась, прохваченная утренней прохладой, и вдруг сердце её гулко забилось, кровь хлынула в лицо горячей волной — из-за поворота улочки показалась могучая фигура Ильяса-почтаря. Он шёл, придерживая культёй свою сумку. Завидев девушку, широко, по-детски, заулыбался и, выхватив из сумки бумажный треугольничек, принялся размахивать им над головой. Добряк боялся, что Мухаббат перепугается — ведь кто его ведает, откуда письмо, кем писано? — и поспешил всем своим видом оповестить: мол, порядочек, от Рустама письмо.
Мухаббат выхватила у него из руки треугольничек, даже спасибо не сказала, развернула, позабыла обо всём на свете. Сперва буквы прыгали перед глазами, мельтешили, чуть погодя стали складываться в слова, явился смысл слов…
Любимая, хорошая моя!
Три месяца прошло с небольшим, как расстались мы, а кажется — будто годы! Очень, очень не хватает мне тебя, Соловейчик. Да что поделаешь — война! Фронт всё ближе, ближе подкатывает. Бои гремят где-то под Сталинградом и неподалёку от нас — под Моздоком. Видать, скоро и моя очередь придёт принять боевое крещение.
И ты знаешь, я убеждён, что буду воевать достойно. Фазыл и другие ребята говорят, что во мне просыпается вояка. Что ж, очень хорошо. А пока мы продолжаем усердно заниматься боевой подготовкой. Погода стоит мозглая, утрами прохватывает морозец. Вчера на рассвете лейтенант Смирнов вёл наш взвод на полевые занятия. Мы все до того продрогли, что попросили командира скомандовать: «Бегом — марш!»
Собственно, я, пожалуй, перегнул, говоря о морозце. О каких морозах можно толковать в октябре? Просто холодно, и ещё дуют пронизывающие до костей ветры. Мёрзнем, короче говоря. Только наш лейтенант Смирнов, белокурый сибиряк с голубенькими, как у фарфоровой кошечки, глазами (кошечка на моём письменном столе, взгляни) и в ус не дует, (Усов у него, между прочим, нет. У русских друзей «в ус не дует» — значит всё ему нипочём). По утрам моется по пояс холодной водой, фыркает, разотрётся вафельным полотенцем и словно из парной вышёл! Румянец во всю щёку. Его примеру следует Фазыл. Но у моего друга не так лихо получается. Всё-таки он мёрзнет не хуже нашего.
Вывел пас лейтенант в поле, заняли мы позицию, вдруг появился капитан Дмитриев, наш ротный командир, сказал что-то Смирнову. Лейтенант откозырял капитану, да пак завопит: «В колонну по четыре стано-о-ви— ись!» — и повёл назад, в училище. Пришли мы домой (вот видишь, стал я казарму домом называть!), а тут шум, гам. Один говорит «На фронт нас, мальчиков, отправляют!», другой шепчет: «Училище в другой город переводят», третий хихикает: «Чего всполошились? Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут!»
