– Я очень рада, – ответила Зара. – Я знаю, вы занимаетесь музыкой, и думаю, нет более горькой участи для того, кто принадлежит к вашему искусству, чем быть неспособным к избранному ремеслу из-за какого-либо физического недуга. Бедный великий старик Бетховен! Можно ли вообразить что-то более печальное, чем его глухота? И все же как великолепно он это выдержал! И Шопен – его здоровье было настолько хрупким, что очень часто он был несносен даже в своей музыке. Для свершения великих дел нужна сила – сила и тела, и души.
– Вы тоже музыкант? – спросила я.
– Нет. Я страстно люблю музыку и немного играю на органе в нашей часовне, но верна совсем другому искусству. Я всего лишь подражатель благородных форм – я скульптор.
– Вы? – переспросила я, с удивлением глядя на очень маленькую красивую белую ручку, что безжизненно лежала на краю дивана рядом со мной. – Вы делаете статуи из мрамора, как Микеланджело?
– Микеланджело? – пробормотала Зара, почтительно опустив блестящие глаза. – Никто в наши дни не может приблизиться к бессмертному чуду великого мастера. Должно быть, он знал настоящих героев и разговаривал с богами, если имел возможность высечь из скал такое совершенство формы и фигуры, как его «Давид». Увы! Силы моего ума и рук – просто детская игра по сравнению с тем, что уже сделано в скульптуре и что еще будет сделано. Тем не менее я люблю эту работу ради самого процесса и всегда пытаюсь передать сходство с…
Тут она резко умолкла, и густой румянец залил ее щеки. Затем, внезапно подняв взгляд, она со всей страстью взяла мою руку и сжала.
– Будьте мне подругой, – сказала она с ноткой нежности в звучном голосе, – у меня нет друзей моего пола, а я жажду полюбить вас. Брат всегда с недоверием относился к моей дружбе с женщинами. Вы знаете его теории: он всегда утверждал, что сфера мысли, в которой я живу всю жизнь, далека от той, в которой существуют другие женщины, так что из моего союза с кем-то из них не могло выйти ничего хорошего. Вчера, когда он сказал о вашем приезде, я сразу поняла, что он, должно быть, открыл в вашей натуре такое, что не могло быть мне противно, иначе он не привел бы вас сюда. Как думаете, могу ли я вам понравиться? Получится ли у вас когда-нибудь полюбить меня?
Только поистине холодное сердце не откликнулось бы на эту речь, полную жалобной мольбы ласкового дитя. Тем более, я полюбила ее с того самого момента, как коснулась ее руки, а потому была вне себя от радости, услышав, что она желает избрать меня в качестве друга. Вот почему я ответила на эти слова, ласково обняв девушку за талию и запечатлев поцелуй на нежных губах. Моя прекрасная, нежная Зара! Какой невинно-счастливой она выглядела в моих объятиях! И как трогательно сладостные губы новой подруги встретились с моими в сестринском поцелуе! На мгновение она склонила темную головку мне на плечо, и таинственный драгоценный камень на ее груди вспыхнул причудливым красным оттенком, словно закат перед бурей.
– Ну вот, теперь, когда мы составили, подписали и скрепили наш договор о дружбе, – весело прощебетала она, – ты хочешь пойти посмотреть мою мастерскую? Не думаю, что там есть хоть что-то, заслуживающее вечности, однако как с ребенком, что строит из кубиков, нужно набраться терпения, так и ты должна проявить не меньшее терпение со мной. Идем!
Зара провела меня через свою прекрасную комнату, которая, как я теперь заметила, была полна изящных статуй, чудесных картин и изысканной вышивки среди в изобилии расставленных ваз с цветами. Она подняла портьеры в дальнем конце комнаты, и я последовала за ней в мастерскую с высокими потолками и всевозможными инструментами скульпторского искусства. Тут и там возникали призраки, что всегда мерещатся при виде незаконченных гипсовых моделей: в одном месте рука, в другом голова, торс или просто ладонь, что тянется из складок темной драпировки. В самом конце мастерской стояла высокая прямая фигура, очертания которой лишь смутно вырисовывались сквозь льняные покрывала – что бы это ни было, к закрытой скульптуре Зара, казалось, не желала привлекать моего внимания. Она привела меня в уголок и, откинув маленькую занавеску алого бархата, сказала:
– Моя последняя работа из мрамора. Я называю ее «Наступление вечера».
Я замерла перед статуей в немом восхищении. Невозможно было представить, чтобы маленькая хрупкая рука женщины, стоявшей рядом со мной, могла выполнить такую совершенную работу. Она изобразила «Вечер» как прекрасную обнаженную фигуру женщины, шагавшей на цыпочках: ее глаза были полузакрыты, а манящий рот слегка приоткрыт в мечтательно-серьезной улыбке. Указательный палец правой руки касался губ, как бы намекая на тишину, а левая рука сжимала букет маков. Вот и все. Однако же поэзия и сила воплощенной в статуе идеи просто поразительны.
– Нравится? – спросила Зара, робея.
– Нравится! – воскликнула я. – Она прекрасна, чудесна! Достойна попасть в один ряд с лучшими итальянскими шедеврами.
