– О нет! – возразила Зара. – Точно нет! Когда жили и работали великие итальянские скульпторы – ах! как говорится в Писании: «В то время были на земле исполины». Исполины, настоящие исполины, а мы, модернисты, – всего лишь пигмеи рядом с ними. Сейчас мы можем видеть Искусство только глазами тех, кто жил до нас. Мы не можем создать ничего нового. Мы смотрим на живопись через Рафаэля, на скульптуру – через Микеланджело, на поэзию – через Шекспира, на философию – через Платона. Все уже создано, а мы лишь подражатели. Мир стареет – как славно было бы жить в те времена, когда он был еще молод! Вот только в наши дни вкус к жизни утратили даже дети.
– А ты?.. Ты не утратила, раз говоришь так с твоей-то гениальностью, когда перед тобой весь мир? – со смехом спросила я, взяв ее за руку. – Давай признавайся!
Зара посмотрела на меня со всей серьезностью.
– Я искренне надеюсь, что передо мной не весь мир, – сказала она. – Будет жаль, если я начну так думать. Иметь перед собою весь мир в общепринятом понимании, значит, жить долго, обменивать свою гениальность на золото, выслушивать бессмысленную грубую лесть невежд, легко извергающих как порицание, так и похвалу, быть источником зависти и наветов тех, кому повезло меньше, чем мне. Да защитят меня Небеса от такой участи!
Она говорила открыто и торжественно, затем, снова накрыв статую бархатом, отвернулась. Я любовалась юной вакханкой, стоявшей на пьедестале рядом, чья голова была увита виноградной лозой, и собиралась спросить Зару, какого героя она выбрала для большой фигуры под покрывалом в дальнем конце мастерской, когда нас прервал приход маленького пажа-грека, которого я видела во время первого визита. Он поклонился нам обеим и обратился к Заре:
– Мадам, господин граф просил передать, что на ужине будет присутствовать князь Иван.
Зара показалось вдруг раздраженной, впрочем, тень досады испарилась с ее прекрасного лица, словно проплывшее облако, и она тихо ответила:
– Передайте господину графу, моему брату, что я буду счастлива принять князя Ивана.
С почтительным поклоном паж удалился. Зара обернулась ко мне, и я заметила, как драгоценный камень на ее груди сверкнул стальным блеском, словно лезвие острого меча.
– Мне князь Иван совсем не нравится, – сказала она, – хотя он необычайно смелый и решительный человек, и у Казимира есть причины допустить его в наше общество. Правда, я очень сомневаюсь, что… – Тут наших ушей достигла музыка, похожая на звуки отдаленного оркестра. Зара взглянула на меня с улыбкой. – Ужин подали! – объявила она. – Не думай, будто мы держим оркестр, что торжественно созывает нас к столу. Это просто музыкальный инструмент, работающий от электричества и имитирующий оркестр, нам с Казимиром он нравится больше, чем гонг!
Она увела меня из мастерской, ласково подхватив под руку. Мы вместе спустились по лестнице в большую столовую, богато украшенную живописью и резным дубом, где нас уже ждал Гелиобас. Рядом с ним стоял еще один господин, его мне представили как князя Ивана Петровского. Это был приятный молодой человек лет тридцати с красивыми чертами лица, высокий и широкоплечий, хотя по сравнению с властным телосложением Гелиобаса фигура гостя выглядела не так выгодно, как могла бы быть на фоне личности менее внушительной. Мне он поклонился легко и грациозно, но в его почтительном поклоне Заре чувствовалось рабское смирение. Она в ответ слегка кивнула и, все еще держа меня под руку, направилась к своему месту в конце стола, тогда как ее брат сел во главе. Мое место было справа от Гелиобаса, у князя Ивана – слева, так что мы оказались лицом к лицу.
