При прочтении заметки мне вовсе не показалось, что моделью для этого успешного произведения искусства послужила именно я. Только белое платье и ландыши, которые я точно носила в Каннах, позволили сделать такой вывод. Тем не менее мне захотелось увидеть картину, тем более что у меня не было подобной возможности. В Рим я нарочно ради этого, конечно же, не поеду, а уже через несколько дней портрет окажется во владении принца N. По всей вероятности, с ним я никогда не познакомлюсь. Я осторожно отложила газету и обратилась к рассмотрению совсем другого предмета, а именно к пергаментным свиткам. Первым я открыла тот, что содержал личные наставления Гелиобаса по сохранению здоровья и взращиванию внутри меня электрической силы. Они были настолько просты и в то же время так восхитительны в своей простоте, что я удивилась. Основывались советы на самых незатейливых и очевидных доводах здравого смысла – настолько ясных, что понял бы даже ребенок. Обещав никогда не обнародовать их, я не могу дать ни малейшего намека на их смысл, но, не нарушая обещания, могу сразу сказать: если бы немногочисленные краткие инструкции узнали и применяли бы все люди, то врачи остались бы совершенно без работы, а аптеки не занимали бы улицы. Заболеть было бы почти невозможно, а в тех редких случаях, когда такое все же случалось, каждый человек знал бы, как себя вылечить, и жизнь можно было бы легко продлить более чем на сто лет, если, конечно же, исключить несчастные случаи в море, на железной и обычной дорогах или насильственные действия. Но только много поколений спустя мир станет достаточно сдержанным, чтобы следовать таким простым максимам, как те, что были изложены в записях моего благодетеля Гелиобаса, – а может, мир вообще никогда не изменится, ведь, судя по настоящему состоянию общества, такое вполне возможно. Поэтому больше ни слова о том, о чем мне, собственно, говорить запрещено.
