Привратник проводил его к скамье, шедшей вдоль стены, где длинным рядом сидели в ожидания поляки, француженки, арабы, немки. Напротив скамьи на высоких табуретах, как бармены, восседали чиновники. За ними возвышались широкие, огромные шкафы с архивами и картотеками. Помещение ничем не отличалось от таких же полицейских отделений в Испании и Португалии, где ему пришлось бывать. В окна видны были камеры предварительного заключения во дворе с окошками, забранными железными решетками. После долгого ожидания наконец подошла его очередь, и Репнин быстро объяснил, с какою целью он сюда явился и что сказали ему на бирже труда на улице Чедвик. И передал чиновнику записку, с которой его послали сюда, в полицию.
Полицейский, запинаясь, прочитал его имя, затем встал и скрылся за одним из шкафов с картотекой. Был он там недолго. И появился с сообщением: действительно, есть такой. Вот он. В Лондон прибыл с транспортом поляков из Португалии. Является бывшим служащим Красного Креста. Проживает в пригороде Милл-Хилл. Все документы в порядке.
Тут вдруг полицейский замер и, как близорукий, поднеся бумагу к самым глазам, стал что-то смахивать с нее, будто обнаружил там дохлую муху. Тут значится, заметил он, что вы князь. Чиновник вперился в него взглядом, точно разглядывал муху на своем носу.
Репнин стал отнекиваться: это, мол, ошибочно написали поляки, он служил у них в ранге капитана. Он дальний родственник русского княжеского рода Репниных, но сам не является князем. Его отец был членом Думы. И англофилом. Сам же он — обыкновенный человек. У него есть дома рекомендательное письмо от адмирала Трубриджа. Он его принесет.
А для чего он сюда пришел?
Пришел за разрешением получить в Англии работу. Он уже больше года безработный. Ему совершенно не на что жить. Он служил в школе верховой езды. У него одна только просьба: позвонить на биржу труда и сказать, что его документы в порядке. Ему нужно разрешение на трудоустройство.
Но для чего оно? Разве для этого нужно специальное разрешение?
Репнин начинает быстро объяснять; пять лет он безбедно прожил в Лондоне на свои сбережения, вывезенные им из Парижа, а также на заработки в школе верховой езды, однако теперь эта школа закрылась. И он потерял место. Он не желает быть кому-нибудь в тягость. Хочет трудиться. Готов заниматься чем угодно. Быть каменщиком, жестянщиком, почтальоном. Он знает языки. Прежде всего он отправился на биржу труда на улицу Чедвик, но там потребовали подтверждение, что его документы в порядке. Ему нужно получить разрешение на трудоустройство. Он ничего не сделал противозаконного.
Пока он говорил, полицейский не спускал с него недоумевающего взгляда.
Затем разложил перед собой бумаги и проговорил: Репнин вступил на английскую землю без каких бы то ни было условий, здесь значится:
Пораженный, Репнин мгновение молчал, чувствуя, как кровь приливает к голове. Ему сказали, никто без разрешения не может получить работу. Он просит, собственно, только одного: позвонить на биржу труда и подтвердить, что его документы в порядке. Больше он ничего не требует.
Полицейский усмехнулся и набрал номер. Телефон у него тут же за спиной. Репнин слышал, как он говорил: с ним все в порядке, документы исправны. Полиция против него ничего не имеет. Наоборот. Прибыл он сюда на законных основаниях в начале войны.
Затем полицейский повесил трубку и сообщил: все в порядке. Завтра ему надо будет зайти на улицу Чедвик. Они найдут ему место. Ему не о чем беспокоиться. Не надо думать ни о каком разрешении.
Как это бывает, когда на человека свалится пусть маленькая удача после многих несчастий, русский эмигрант, весь красный, сидел, точно окаменевший, и не двигался с места, хотя полицейский уже собрал его бумаги и снова уложил их в ящик картотеки с обратной стороны шкафа.
И в голову ему пришла мысль: все сказанное полицейским похоже на то, что он слышал, кажется, уже миллион раз, что он хорошо знает и что стучит в его мозгу надоедливым молоточком.
Ну конечно, это же австралийская птица эму, он видит ее каждый день на плакате в поезде подземки, громадная птица как бы вещает словами рекламы: «Ни о чем не беспокойтесь! Изделия «ЭМУ». При стирке не садятся». —
Довольно посмеиваясь про себя, Репнин бессознательно повторял эти слова, точно ему и в самом деле неслыханно повезло. Полицейский проводил его удивленным взглядом, не замечая, что место русского уже занимает какой-то полный араб
Едва ли не пританцовывая на ходу, вышел русский из полиции.
«Эму», — бросил он привратнику, распахнувшему перед ним дверь. Хотя хотел сказать:
