Очутившись на улице перед отделением полиции для иностранцев, Репнин в радостном нетерпении жаждал поскорее вернуться в Милл-Хилл и крикнуть жене: теперь уж наверняка настал конец их мучениям! У него будет заработок! Ведь она знала, как ужасно было для него, невзирая на все рекомендации, при знании стольких языков, при его членстве в географическом обществе, несмотря на письма Сазонова и адмирала Трубриджа, не иметь никакой работы в этом городе, в чьей орбите вращается четырнадцать миллионов человек, в этом грандиозном фантастическом муравейнике. И чтобы в городе, где столько магазинов, фабрик, банков, вокзалов, больниц, с его движением, суетой и потребностью в рабочих руках, именно для него не нашлось никакого места!
Почему?
Почему у графини Пановой на днях шептались, будто лишь жены тех, кто не является членом Освободительного комитета, смогут получить работу? Причем только надомную.
Хотя об этом поговаривали и у Ордынского, Репнин не мог в это поверить. Какая подлость! Как бывшего офицера его могла бы с успехом использовать в какой-нибудь африканской или азиатской английской колонии. Он готов был пойти хоть швейцаром ночного бара, как в Париже. Шофером. В Лондоне столько отелей! Столько автобусов! Он мог бы водить экскурсии но музеям. Он столько лет занимался изучением музеев! Сколько их повидал! Мог бы быть почтальоном. Телеграфистом. Он научился в Керчи спать, положив голову у телефона.
Он испробовал все, только чтобы не просить Комитет и избежать унижения. Начало было всегда обнадеживающим. Потом требовали его документы и извинялись: произошла досадная ошибка. Места оказывались уже занятыми. Получив данные о нем, его прошлом, ему обычно задавали один и тот же вопрос: действительно ли он князь и почему он противник Комитета, который борется с диктатурой Сталина?
После этого какая-то невидимая рука захлопывала перед ним дверь.
Ему и теперь понятно, его радость может быть совсем недолговечной, и все же пока он едет подземкой до Милл-Хилла, его охватывает такое же счастье, как в детстве, когда он сидел у матери на коленях. Сколько воды утекло! Сколько невзгод, перемен. Скитания по Европе. Нужда. Он получит заработок, хотя бы до лета, хотя бы на год иди два. До тех пор Надя, возможно, согласится уехать в Америку. Только бы спасти ее от нищенской сумы, чтобы не пришлось ей побираться в Лондоне на старости лет. Ему самому ничего больше от жизни не надо. Он бы давно покончил с собой, если бы только Надя согласилась уехать. Такая жизнь его не привлекает. Нет больше у него ни дома с видом на Неву, ни имения. Нет больше ни лошадей, ни собак, ни охотничьих ружей. Нет больше ни Ялты, ни Кавказа.
Он вынужден наблюдать, как его жена, которой всего лишь сорок три года, сидит, согнувшись над швейной машинкой, и крутит с утра до потемок жужжащее колесо. А после отправляется в туман и снег со своими коробками, набитыми убогими, жалкими русскими куклами.
Вагон был переполнен, Репнин стоял, стиснутый со всех сторон, — свое место он давно уже уступил пожилой женщине, которая едва держалась на ногах и то и дело хваталась за него. Атлетического роста, он возвышался над всеми и улыбался. Дело решенное — он будет иметь несколько фунтов в неделю и, значит, у них будет крыша над головой.
На повороте поезд прибавил скорости, и Репнин внезапно очутился на коленях у пассажира, сидящего у него за спиной. Он извинился.
Скорее всего это был строительный рабочий, весь закапанный известью. Тот ответил, громко: «Ничего страшного. Тут уж виски винить не приходится!»
При всем его знании английского, на котором уже несколько лет Репнин совершенно свободно изъяснялся, эти слова поставили его в тупик. Что имел в виду этот человек? Прошло мгновение-другое, и тут только его осенило: в Лондоне исчезло виски, оно вывозится за границу; подскочив в цене, виски стало недоступно «низшим» слоям общества, то есть обычным гражданам Лондона. Виски закупает Америка.
И лишь когда до него дошел смысл сказанного этим рабочим человеком, объяснившим его вздох, — Репнин рассмеялся в ответ.
Поняв, что он раскусил намек, ожили и прыснули и другие пассажиры, сидевшие до этого как восковые фигуры.
Впервые за много лет слышал. Репнин такой открытый человеческий смех.
Добравшись наконец до своего дома в Милл-Хилле, он долго стучал в дверь металлическим кольцом. Но никто не отзывался.
Мелькнула страшная мысль. Не сделала ли Надя чего-нибудь ужасного, оставшись одна? Только этого ему не хватало!
Он принялся яростно барабанить в окна.
