- Там он главный режиссер. Актеры ходят и говорят, как он. Копируют все его жесты. Так что туда теперь ходить - одно разорение.
- Вчера получила от него письмо, - засыпающим голосом сказала Тоня. Умоляет сыграть роль в спектакле по Брехту.
- Там есть женские роли?
- Есть, какая-то маркитантка.
Шкляра живо осведомился:
- У тебя сохранилось письмо?
- Где-то валяется.
- Отлично! Подловлю его с поличным... - Шкляра сиял.
В тоне его голоса проскальзывало любование Петрушей, которого он, высмеивая, любил. Так что назидательный урок с троячкой, по-видимому, мне уже не подходил, как бутафорившему Петруше. Я видел Петрушу в Доме искусств. Прямо державшийся, с горбоносым породистым лицом, вибрируя ноздрями, словно от постоянно сдерживаемого смеха, Петруша нехотя подошел. Подал свою вялую руку, ленясь напрячь даже для пожатия. Зато ел охотно, сразу беря из нескольких тарелок, в своей манере: одновременно есть все, что поставлено. Впервые услышал от него о "зажиме", который устроили ему евреи. Я не верил в антисемитизм Петруши, но мне надоело его слушать. Не выдержав, я спросил: где его могли зажать евреи? Пусть укажет место. В Министерстве культуры их нет, в ЦК - тем паче. Толя Сакевич, сидевший со мной, тоже посмеялся над страхами Петруши; тот смутился и слинял. Уж, видно, он чем приглянулся товарищам из ЦК и пел с чужого голоса. Петруша все ж был талантлив, его продвижение стоило приветствовать.
- Недаром, выходит, вы потрудились из-за него с Толей Йофой...
Шкляра, шевельнув бокалом, чтоб отстранить Тоню, сказал резко:
- Не хочу слышать про Йофу! Никакого Йофы больше нет.
- В каком смысле?
- В любом! Во-первых, изменил фамилию: Анатолий Куклин. Есть такой слабенький ленинградский поэтик - Лев Куклин. Теперь Толя - через свою жену - стал ему родней. Произошел скандал: поэтик Куклин возненавидел полуеврея Йофу. Поскольку тот может бросить тень на его чистокровность. Три года добивался Йофа ленинградской прописки. Прописка доконала его. Великого Йофы больше нет.
- Откуда ты знаешь?
- Был в Ленинграде, на литературном вечере. Толик вычитал из афиши, пришел. Я понял, что заблуждался насчет своего друга детства. Жалкая, ничего не значащая фамилия "Куклин", кстати, полуеврейская, оказалась жизненно важной для Толика Йофы. Для чего? Чтоб снять "Ночи Кабирии" в русском духе? Нет. Чтоб отираться неприметным экскурсоводом в Эрмитаже, возле великих полотен. Я ему все сказал открытым текстом.
- А что он?
- Слушал, кивал.
- Кивал?
- Представь себе! Я ему сказал: "Ты - никто, пустое место".
- А он?
- Лебезил...
- Лебезил?
- Да, Боря, да!
Чтоб гордый Йофа пошел на такое унижение! "Кивал", "лебезил"... Нет, я такое не мог представить!...
- Кстати! Можешь еще с одним попрощаться...
- Да?
- С Изей Котляровым.
- А с этим что?
- Жуткая история...
Да, в жуткую историю попал поэт Изяслав Котляров по дороге из Минска в Могилев. Водитель такси, в котором они сидели, подбил женщину на дороге и оставил ее там, истекающую кровью. Упросил пассажиров, и Изю в их числе, молчать, никому не говорить о случившемся. После того, как они приехали в Могилев, один из пассажиров тотчас позвонил в милицию.
- Кто, думаешь, это был?
- Изя?
- К сожалению, не он. Уже известно, что если б эту женщину отвезли сразу в больницу, ее удалось бы спасти. Начали искать, кто ехал в такси, и обнаружили Котлярова, который, ко всему прочему, и поэт. Готовится разгромная статья Самсона Полякова в "Знамени юности". Целиком о поэте Изе Котлярове. Не знаю, как ты, я ему больше не подам руки.
- В "Немане" - ни слова. Ведь Григорий Соломонович его высоко ценил!..
- Боря, я понимаю, что ты здесь соскучился по людям. Однако ты отнимаешь время у русской литературы... - Шкляра, вставая, вдруг обратил внимание на список моих рассказов, приколотый к стене. - "Москальво", откуда такое название?
- Москальво - поселок на Сахалине.
- Звучит загадочно. Можно озаглавить книгу. О чем рассказ?
- Так не перескажешь.
- Да? Ну прочти, если не боишься.
Как удержишься! Я открыл ящик с рукописями, завозился там.
Шкляра толкнул Тоню, которая незаметно прилегла за его спиной:
- Спишь? Боря собирается читать свой рассказ.
- Я все слышу.
- Если плохой рассказ, - поставил условие Шкляра, - платишь обратную дорогу на такси.
- Как мне ответить?
- "Буду должен тебе троячку".
- После рассказа.
Как только пошла первая сцена: Генка Дюжиков, забыв про рулевое колесо, рассматривает в бинокль голых женщин на засыпанных песком кунгасах, - у Тони затряслась спина от смеха, и ее милый смех почти не смолкал при чтении, придавая мне уверенность, что рассказ понравится и Шкляре. Тот слушал молча, углубленно, не выдавая своего отношения ни одним мускулом, но и не отвлекался, даже чтоб раскурить трубку. Я замолчал. Тоня повернулась, захлопав в ладоши: "Я не представляла, Боря, что ты сочиняешь такие забавные рассказы!" - и прошла еще минута после ее восклицания. Шкляра раскурил трубку и хлебнул остаток вина:
- Теперь я буду всем говорить, что ты написал отличный рассказ.
- Вправду понравился?
