- Меня поразила одна строка, фрагмент предложения, точнее, звуковой эффект, аллитерация: "...а водопроводные трубы лежали прямо на песке..." Это "а" в сочетании четырьмя "о" сделало чудо: поэзия растопила железо. Строчка великолепная.
- Шкляра, это проза.
- Как-то тебе еще удалось совместить: "На ее форменной рубашке проступило два мокрых круглых пятна", - так ты сказал о женщине-милиционере. Получилось грубовато, но поэтично. Я только не понял, почему в конце рассказа все смеются, когда теткины домашние гуси улетают с судна?
- Смех от тоски.
- Тогда надо объяснить.
- Объяснение есть, это рассказ из цикла.
- Придется тебя поздравить... - Шкляра обнял меня, глаза засветились любовью. - Собирайся, поедешь с нами.
- Не могу.
- Боря, не ломайся! - взялась за меня и Тоня.
- Скажи Боре, - передал ей Шкляра, одеваясь, - что я опишу в повести, как он спас от браконьеров мои жерлицы.
Тоня отмахнулась, не заметив, что он держит за спиной плащ:
- Не хочу я слышать о каких-то жерлицах!..
Тогда я еще не знал всей повести Шкляры, только один абзац о себе. У него герой - деревенский подросток Ленька: "Вся надежда на Леньку", название повести. "Гвоздем" стал эпизод, когда Ленька садится в протекающую лодку и гонится за браконьерами : Я подумал, читая: "Все же ты не последняя скотина, Шкляра. Присваиваешь своему положительному герою то, что делал я".
- К "высоколобым" я не поеду.
- "Высоколобые!" Кто им мерил лбы?
Достал свою новую книгу, только что вышедшую в "Советском писателе". Это была стихотворная "Лодка", бело-голубая, набранная своеобразным крупным поэтическим шрифтом. Я знал в ней каждое стихотворение. Положив книжку Тоне на плечо, Шкляра писал на суперобложке слова о любви ко мне и нашей дружбе. Я оставил все книги с надписями, кроме "Лодки". Эти строки я выдрал, изорвал в клочки.
- Дарю сигнальный экземпляр, оцени! :
- Я хочу подумать, Шкляра, над тем, что ты написал обо мне в Могилеве.
- Да? Тогда подумай еще вот над чем: если все рассказы на таком уровне или близки к "Москальво", то ты уже перешагнул журнал "Юность". Никто их там не напечатает. "Новому миру" они тоже не подойдут. Уже по другой причине. Издательство "Советский писатель", одно-единственное, что их может взять, тебе не пробить во всесоюзной очереди. Ты проваливаешься, как в "черную дыру", между журналами и издательствами. Что тебя может спасти?
- Если ты поставил вопрос, то и ответь на него.
- Тебя может спасти только случай, какое-то роковое везение. Вроде того, как ты сорвался в трюм и остался жив. Но это не море, а литература. Стихия другая, ее не пробьешь наобум.
- Боря все пробьет и все у него получится, - не согласилась Тоня.
- Мне по душе слова Тони, - сказал я.
Шкляра рассмеялся, как Куняев, и мы вышли из дома. По очереди сходили в уборную, крытую цинковым железом. Вовремя успели, так как уже готовился приступить к очистке Александр Григорьевич. Вернувшись из трамвайного парка, он прилаживал веревку к ведру, стоя в офицерских старых галифе, в галошах подвязанных тесемочками. Тоня шла между пухлых гряд с поздними, пригнувшими палки помидорами; не такая уж высокая во дворе. Ее полные в коленях ноги были стройны. Тотчас, как вышли в переулок, появился сластолюбивый Пиратик. Обнюхав Тоню, побежал дальше. Все ж Пиратик не принял ее за потаскушку, и я был рад. А если бы принял, то получил бы от меня увесистый "комплимент". Из дома Люды вышел ее муж - школьник, с пробором в волосах. Держал в руке большой портфель, который он, для придания солидного вида, набивал газетной бумагой. Муж Люды воспользовался свободным местом в такси. Тоня, подавая руку, сказала глухо, покраснев: "Боря, я благодарна тебе за Могилев. Ты вытащил меня из плохой компании".
