- Что ты затараторила: «не платят, не платят»?… В любой стране, если книга представляет интерес, дают хотя бы аванс.
- Только не в Израиле. Там нет гонораров, платят только за должность. Никто не платит писателям за их произведения. Потому что такой профессии нет.
- Все иудеи зависят от книги. Без конца ее читают и пишут «талмуды». Если те, кто считают Бога своим писателем, отрицают при этом его профессию, то они выступают против Бога, - или нет?
- Я не хочу обсуждать эту тему с неверующим «олимом», - занервничала и Ольга. - Самое большее, что ты можешь там добиться, - что твой роман бесплатно издадут в переводе на иврит. Есть «Мерказ оманим», Центр искусств, туда стоит гигантская очередь из подметающих улицы писателей.
- Да мне больше ничего и не надо!
- !тощъ «Мерказ оманим» делает книги своей собственностью, не выплачивая автору ни гроша.
- Это же грабеж! Нарушение авторских прав…
- Это называется «удачная абсорбция».
- Откуда тебе известны такие подробности?
- Я выпустила 12 книг в Израиле…
- Тогда я сдаюсь, у меня только две.
- Так ты идешь на занятия?
- Зачем мне иврит, если я стану там иностранным рабочим?
- Сможешь объясняться… Вдруг заведешь роман с богатой израильтянкой? Тогда никто не возразит, что ты романист.
- Если это предложение, то оно принято.
Ольга засмеялась: в ее голосе было мелодичное детское «ы-ы», вызывавшее вожделение. Вспомнив, как она заигрывала с немолодыми работниками Израильского культурного центра, я сказал, дав ей досмеяться:
- Ольга, ты знаешь, что такое удача?
- Никто не знает, что это такое. Но это единственное, на чем держится Эрец Исраэль.
- Я знаю, что такое удача.
- …йаеемд
- Удача - это оказаться одному в океане - и спастись.
- Ты…?йрйцш пфеаб
- Серьезней и не может быть. Я оказался ночью один в океане. Судно ушло, никто не знал, что я за бортом.
- !йебае йеа
- А потом судно остановилось. Из-за прихоти штурмана. Ему вдруг захотелось свежей рыбы…
- На тебя посмотрел Бог!
- Вот я и приеду в Израиль с чеком в кармане, который он подписал.
Ольга проговорила задумчиво:
- Ты знаешь, на меня действует это…
- Я могу вложить чек в твое дело.
Ольга вдруг рассердилась:
- Ты баламут, Борис. Я кончаю разговор.
- …къеа нмел, дгмев
- Ы-ы…
Ух! - я сел.
Надо навести порядок на столе. Дать себе остыть от «Последнего рейса «Моржа». Уже убрал лоции, морские карты, справочники, дневники. Избавился от массы ненужных страниц, хранившихся много лет в двух толстых папках. Но скопились новые отходы - от рукописи; с ними и следовало разобраться. Выпавший материал, рукопись его отвергла. На некоторых страницах моя рука, колеблясь, оставляла пометки, отчеркивания другим цветом чернил. Так я продлевал им жизнь. Порой берег целый лист из-за одного слова или фразы. Даже черновые страницы, валяющиеся под ногами, из которых все перебелено в рукописи, и те нужно перепроверить. А вдруг закрыто там, заслонено живое слово? Вдруг посветит, как капелька на сосенке, - на свежие, отдохнувшие глаза? Нельзя дать пропасть ничему, что возникало, когда создавал. Пусть вот эта рукопись отвергла, - другая возьмет. В них, в удачных фразах, словах, - дрожжи, на которых взойдет новая книга. Потраченные силы, нервы, дни, летящие, как минуты; выкуренные сигареты, боль в глазах… Если не сделаешь такую работу сейчас, себя же и накажешь. Разве не бывало: понадобится сцена, эпизод. Начинаешь искать в отчеркнутых, под ногами… Неужели не пометил, выбросил уже? Мне приходилось рыться в мусорном ведре, искать среди окурков, объедков пищи. Бросился вовремя, не опоздал, и ты ее, нужную, ошибочно выброшенную страницу, отыщешь и, успокоенный, принесешь, высушишь, отскребешь… Что к ней пристанет, если она золотая? Ну, а не успел или не хватит терпения искать, - сядешь по новой сочинять.
Все-таки превозмог себя!
Славный тогда выдался денек: натерпелся, наплакался, но и погулял в охотку! Много лет меня увлекало то одно, то другое; везде я видел солнечные просветы, но дорога, поманив издали, неминуемо переходила в бездорожье, в рытвины и ухабы, на которых трясло до вытрясения души. Я продрался через кустарник ранних лет, попутно проверил грибные поляны, порыскал по обочинам… Как мне помог этот негаданно-нежданно просыпавшийся снег! Меня обдувал теплый ветерок и обдавало зловонным тленом, и я выяснил, что давно, собственно, живу в долг и мог, ничего не создав, вообще исчезнуть. Тут никакой обиды, только сожаление, что жизнь коротка: «На миру и смерть красна!» - потрясающая пословица. Но когда из тебя втихую изымают душу, когда засучивают рукава мастеровые-гробокопатели, как отомстить им, не запачкавшись о них? Вот я и нашел способ расплаты, сочинив «Последний рейс «Моржа». Передал герою выразить то, что касалось меня лично. Я себя в Счастливчике запрятал, терпя издевательства от таких же бездомных странников, как сам, и, что бы я о них ни сказал, мое сердце пело от любви к ним… Вот мое противоядие! В виде этой рукописи, сложенной аккуратной стопочкой на краю стола.
