Если взять сейчас эти голубоватые листочки, отборные страницы «Последнего рейса «Моржа», - что я в них найду? Как подойти к себе без всякой скидки? С чем вообще можно сравнить творение пожилого усталого человека?… По рукописи не всегда отгадаешь, но автор знает, как что далось. Случился прорыв, как будто проглянула снова морская даль в этом окне… Но разве сравнить с тем состоянием, когда работал над «Осенью»? Где то попадание, как в 28? Счастливая есть у меня книга! Как легко она мне далась… Все выходило на бумаге и, садясь утром, как сейчас, просматривая, что написал, я убеждался: нет, это не могло родить лживое вдохновение, развеивающееся с папиросным дымом! Ты создаешь то, что с тобой останется, переживет, так как ты стареешь, а здесь одно и то же: молодое море, горячая кровь и жизнь - как только вздохнул. Теперь же пишешь, как спасаешься от гибели. За тобой гонятся, а ты строчишь, строчишь - убегаешь так…
- Я могу войти?
Меня как током ударило от скрипа двери! Ведь я весь на пределе, нервы оголены…
- Ты заходишь, ей-Богу…
- У тебя я всегда лишняя.
- Времени нет, чтоб тебе возразить.
- Я только на минуту.
- Ладно. Вошла - заходи.
В моих словах прозвучало недовольство не Натальей, а тем, что она застала меня врасплох. Понимая это, она, придиравшаяся даже к интонации, не стала на сей раз мастерить из полена Буратино. Я подскочил, когда заметил, что Наталья села на шнур от «Малыша». Там тоненькие проводки от наушников, чудо электроники… Нет, настоящую вещь задницей не отсидишь! Бывало, ронял «Малыша» на стальную палубу - и сходило… Я был обижен на Наталью, что она, зайдя без меня в комнату в поисках чистого листа, сняла с рукописи верхнюю страницу. Эту страницу я клал для ритуала. Ведь к книге, к первой странице, подходишь, как к бабе в постели! Или приятно, чтоб кто-то подсматривал? А она сняла чистый лист, рукопись открыла… Или забыла? Знала и забыла… Наталья настраивала себя на разговор, а я посматривал на нее особенно так. Между нами должен был пойти обмен, как между автором и героиней. Я уже исписал на снегу начало любви, пойдут молодые годы… или они прошли? Должно быть, я и любил ее, как героиню: недолговечной, похожей на настоящую любовью, опасной для нас двоих. Есть логика, есть сила и логика в самих словах, выстраивающихся в строчки. Никто не знает труда писателя, его зависимости от строк: что он не сам себе Бог. Зато едва ли не каждый, прочитав нечто, к себе относящееся, считает, что ты его переврал, раз он имеет возможность глянуть в зеркало, что висит в прихожей.
- Ната, я тебя слушаю.
- Постарайся быть общительней с моей мамой. За полтора месяца, что ты заперся, ты ни разу не сказал ей: «Доброе утро». Раньше ты передавал ей приветы в письмах под инициалами «НГ», а теперь даже не скажешь: «Нина Григорьевна».
- Так о чем идет речь: о «Нине Григорьевне» или о «Добром утре»?
- Не зли меня лучше.
Наталья взволнована: рука у горла, разглаживает складки на юбке, в глазах готова блеснуть слеза, - все приметы налицо… Да, я не помню, чтоб разговаривал с Ниной Григорьевной. Во мне ли вина? Выйдешь, она как раз высунется из спальни - и назад. Что ж мне, кричать ей вдогонку: «Нина Григорьевна, доброе утро!» - это и за насмешку можно принять.
- А «НГ» - не насмешка?
- «НН» писал своей жене Пушкин. А я «НГ» - теще. Будь она «Николаевна», я бы писал «НН».
- У тебя на все отговорка. А как ты ешь? Она сготовит, а ты открыл холодильник, как будто нет ничего на плите. Взял в руку без тарелки и унес.
- Я заметил, что она ходит без палки. Видно, нога пошла на поправку?
- Ей просто защемили нерв уколами в Быхове, - оживилась Наталья. - Леня тоже считает: все от уколов, от нервов. Еще от внушения, что она у нас умрет. Ты вообще понимаешь ее состояние? Жить после своего дома в городской квартире…
- Обожди. Я тебе говорил «Доброе утро»?
- Не помню, ты был на редкость внимателен ко мне… Я не понимаю, почему ты уперся, философствуешь? Влез в свою рукопись, слова легко даются? С кем ты по телефону разговаривал так? Ладно, ты только не расстраивай меня!…
Наталья уступила пока насчет «Доброго утра», а я не стал цепляться, что мне «слова легко даются». Забыла, как я месяцами переписывал один абзац? Эх, было время, когда мы устраивали читки в постели! Каждый новый рассказ я проверял на ней…
- Что ты говорил Ане?
- Поболтали ни о чем.
- Не беспокой ее, у нее ведь сессия. И не задевай Олега. Не видишь, как ему тяжело?
- А как тебе?
- Я привыкла всех обслуживать. И я не ропщу. Даже мама не понимает, что я себя работой больше оберегаю, чем если б ничего не делала. Я спать боюсь, во сне жизнь проходит. Сколько осталось жить? Я ненавижу себя, когда сплю.
- Но ты бережешь свой сон.
- Берегу! Потому что мне надо к детям.
- Ты прямо преобразилась, покрасив волосы. Мне нравится, что краска неоднородная, с оттенками. Тебе очень идет.
- Я б на 8-ое марта не решилась, если б не ты. Ужас, сколько стоило денег! Мне уже на работе прожужжали уши, что не крашусь, не завиваюсь.
- Хочешь, дам на завивку?
