А она нахалка! Видимо, чтобы брендированные тряпки продавать, надо обладать большим количеством зазнайства и апломба. Всё ясно! Судя по тому, что предлагает наш модный капитал, исключительно подобные Инге Тереховой в этом бизнесе с финансовым успехом могут выживать.
— Такси, — через зубы отвечаю.
— Я на машине.
— Поздравляю.
— Могу подвезти.
— Не нуждаюсь.
— Оль…
Да что ей надо от меня?
— Я приняла твои извинения, но на этом всё. Никаких тёплых отношений, никаких потрескушек по душам, никаких совместных поездок-посиделок. Исключительно деловые отношения и встречи в зале совещаний. Я этого, чьего-либо внимания, тем более от женщин, с которыми имела изначально нехороший опыт знакомства и общения, — размашисто разрезаю воздух ладонью, — не хочу. Что надо?
— Мне очень жаль. Можем заново познакомиться, если ты не возражаешь. Привет, я Инга! — толкается, как будто бы заигрывает. — А тебя как зовут?
А я хочу её ударить! Потому как в жалости, тем более от этой бабы, совершенно не нуждаюсь.
— Жалеют новорожденных, тяжелобольных и умирающих, Инга, — голосом намеренно продавливаю имя. — Ни к одной из трёх позиций я себя не причисляю, поэтому забирай её назад. Кстати, я Оля.
— Хм? Оля, Оля, Оля… Мы с тобой раньше не встречались?
Сейчас засандалю этой наглой в глаз!
— Да, в общественном туалете.
— Я протиснулась без очереди?
— Ты обижала доброго и слабого человека. Ты хамила Асе. Ты самоутверждалась за счёт прекрасной девочки, которая из-за чёртовой воспитанности не могла тебе как следует ответить. Ты… — на одну секунду замолкаю, чтобы по её прошествии, одухотворенно продолжать. — Ты порола чушь и выставляла в позолоте дурой исключительно себя. Чего ты прицепилась к ней?
— Не можешь не вспоминать? — опять бережный толчок.
Я её сейчас убью!
— У тебя ПМС, Терехова? — прищурившись, шиплю. — Отодвинься, не хочу заразиться.
— Это не заразно, Оля. К тому же, пять дней назад всё, тьфу-тьфу, прошло, — с глубоким вздохом заключает. — Отлегло от сердца. Знаешь, как!
Могу себе представить. Кровь, по-видимому, наконец-то достигла головы и, совершив полный круг, к нужным точкам прилила.
— Детей не хочу. По крайней мере, именно сейчас. Слежу за циклом, как сумасшедшая. Считаю, как не в себя. Словно прибыль от продаж перебираю.
— Зачем мне эти новости? — сильно скашиваю на неё глаза.
— Это блёклая бегущая строка?
— Да! Совершенно не топ-направление.
— Сейчас переключим новостной канал. Идём! — желает подцепить мой острый локоть, да только я ей не даюсь и сделать этого не позволяю.
— Стоп! — вытягиваю собственную руку, а после завожу её вперёд и прижимаю, как настоящее сокровище, к животу.
Не прощу Юрьева! Не прощу ему. Опять… Опять оставил. Знает же, что не выношу, когда он так специально поступает. То, что в этом действии есть стойкое намерение, я ни капельки не сомневаюсь. В особенности, если вспомнить, что сегодня утром мы наговорили друг другу, пока стояли в микропробке и парились в наглухо закрытой и накалившейся от зноя машине.
Муж признался, что всё же имел слишком близкие отношения с этой Василисой. Короче, наш «светлый, постоянный, верный и чудесный Ромочка» не смог устоять перед чарами на всё согласной барышни, которую ему подсунула сующая везде свой нос свекровь. Я смеялась, но вытирала слёзы и отворачивалась, чтобы не подставляться под его глаза, следящие за мной через зеркало заднего обзора.
«Было один раз…» — ворочал языком, пока оправдывался, не глядя на меня. — «Я выпил, Оля. Сейчас понимаю, что поступил, как сволочь».
Почему сейчас? Совесть, видимо, заела или он решил больно щёлкнуть мой блестящий нос. Меня вот что интересует, почему ему подобные изменники считают, что если подобный секс случился лишь однажды, да, вероятно, по спонтанной пьяни, то их обязательно простят и пустят под бочок обратно.
«Врёшь!» — шептала, глотая струящиеся дурным потоком слёзы. — «Врёшь! Мне не больно…».
«Прости меня» — последнее, что сказал перед тем, как тронуться и моментально раствориться в общей массе таких же, как и мы, спешащих на работу, как на чёртов праздник…
— Ты торопишься? — прокручивая на указательном пальце автомобильный брелок, заглядывает мне в лицо жутко надоедливая Инга.
— Тороплюсь.
Не понимает, убогая, что не выходит диалога.
— Пропустим по стаканчику, м?
— Ты же на машине, — теперь я с укоризной, что ли, говорю?
— Потом разъедемся на такси. Давай, подруга, думаю, нам нужно выговориться.
Подруга? Подруга? Подруга-а-а-а? Она… Она серьёзно? У меня больше нет подруг. Ни с кем нельзя дружить. Никому не следует доверять. Ничем не стоит делиться. Никого не нужно к себе в разум и нутро впускать. Ни перед кем не надо душу обнажать и жаловаться на куда-то утекающую, вероятно, к чёрту в ад, никчемную, не наполненную смыслом жизнь. С меня хватило той, которая назвала меня тогда самым добрым, наилучшим человеком, а потом заставила терпеть унижения, подвергаясь неоднократному жестокому насилию со стороны её укуренного вдрабадан дружка и его то ли по «бизнесу», то ли по родословной, беззубого братка.
— Я приглашаю, Оля.
— Куда?
