Началось общее волнение, недоумение и даже суета. "Извините" - произнёс Голицын в этой общей суете, и уже хотел уходить, но был приостановлен Булгаковым, который очень серьёзно, и даже угрожающе, сказал прямо в лицо Голицыну: "Батум" был моим последним номером. Да. Номер оказался - смертельным. Эта мысль - молнией пронзила меня, там в вагоне поезда, когда прозвучало "Вам телеграмма". Свет в кабинете потух. Всё кончилось". - И он повернулся, чтобы идти, но вдруг резко обернулся, сверкнув, не понятно откуда взявшимся, моноклем в глазу: "И никакой МХАТ, и никакой Генсек тут не причём. Чтоб вы знали" - наиграно грозно прибавил писатель, звонко цокнув языком, словно откупорил бутылку шампанского, и отошёл прочь.
Озадаченный Голицын спустился по винтовой лестнице имени Эйнштейна на средний этаж, и открыл двери в отсек пункта управления.
Свет и музыка хлынули оттуда! У Голицына аж дыхание перехватило, как будто бросили его из окна душной комнаты в холодный брызжущий пеной бушующий океан. А в том золотом океане, что был за смотровым окном корабля, и вправду купались люди с золотыми крыльями и в нарядных одеждах. Звучал джаз, сверкая медными инструментами, сверкал солнечный зайчик, отражаясь от чёрной головы трубача, сверкала золотом его труба, на которой он выделывал чёрте что и неслыханное тремоло. А когда он отвёл от губ трубу, и запел тем же тремоло, но уже совсем низким хриплым, словно сурдина своей же трубы, и при этом, промокая вспотевшее лицо большим белым платком, стало ясно, что это великий Луи Армстронг со своим джаз-бэндом.
У Голицына отлегло от сердца. Страх - сгореть на солнце - отступил. Панорама, открывшаяся взору, была ошеломляющей. Там было много людей, но разглядеть их конкретно не удавалось - всё сливалось и тонуло в ярком свете. Но вот в глаза бросилась беспокойно суетящаяся фигура мужчины, одетого в чёрный фрак и при бабочке. Он явно кого-то искал, среди собравшихся здесь. Знакомое лицо. Ну, конечно же, это был Ростропович. Мстислав Ростропович!
Но в это время, сюда, по-хозяйски, с широким жестом вошёл импозантный седой мужчина в массивных роговых очках и тоже при бабочке. "Вот тебе твой оркестр! Я всех собрал. Мои проценты прежние". С этими словами, сказанными на английском, он подошёл к человеку в очках и в военной форме, указывая в сторону вошедшей толпы музыкантов с инструментами, но в штатском. Они радостно зашумели, приобнимая военного и приветствуя его. А Луи Армстронг спокойно и как бы нехотя объявил собравшейся здесь публике: "Я уступаю место Гленну Миллеру. Но это - другая музыка" - покривился он, ощерясь белозубой улыбкой. И сразу же зазвучала, конечно же, всем известная "Чу-ча". И ударили в высь солнечные фонтаны, то там-то здесь; заиграли лучи, выделяясь как струны огромной арфы, закрутились спирали солнечной плазмы, словно фейерверки и все стали пританцовывать.
- Соломон! Как я счастлив, что тебя встретил, - закричал Ростропович, кинувшись к седому в роговых очках, обнимая его и громко расцеловывая в щёки. - Я ищу Галину! Ты её не встречал здесь?
- Нет, Галины Павловны, я, к сожалению, не встречал, - ответил тот, улыбаясь, как старый знакомец, старому знакомцу.
- Она, понимаешь, полетела на Меркурий, повидаться со своими блокадниками.., а я сюда. Но она уже должна бы и прилететь !- Психанул Ростропович, не выговаривающий букву "р".
Но его собеседник только развёл руками.
- О! Натали, - вскричал другой военный, лётчик, он был в шлеме и лётном комбинезоне - это оказывается Гленн Миллер, а я его и не узнал. Но почему он в военной форме?!
- Мне плевать, - весело кричала ему в ответ Натали, - вы же знаете, Антуан, я ищу своих.
Эта пара летела стоя на каруселях. Она была впереди, держась за два солнечных луча, он за ней, как бы догоняя. Она была в длинном шёлковом платье, с плиссированной широкой накидкой, которая трепетала, отлетая назад и шлёпая по щекам преследователя. И всё это отливало золотом. И говорили они на французском языке.
- Пойдём, пойдём в танец вместе со всеми! У меня есть вопрос к музыканту.
- Не хочу идти, - капризничала она.
- Тогда лети-им!
И он выдернул её как из седла. И они присоединились к танцующим. И в танце, лётчик
хитро приблизился к знаменитому тромбонисту.
- Маэстро, у меня к вам очень интересный вопрос - почему вы в военной форме?
- Не мешайте музыке, - строго оборвал его тот, и снова приник к тромбону.
- Я, например, в военной форме потому, что я погиб в полёте, в июле 44 года, - не отставал лётчик.
- Какая прелесть, - неожиданно удивился Гленн Миллер, выпучив глаза на собеседника через стёкла своих очков. - Я тоже погиб в полёте, но в декабре 44-го. Над Ла-Маншем.
- Не надо было распускать наш оркестр в 42-ом, - вмешался в разговор музыкант похожий на профессора.
129.
- А мой самолёт разбился о воды Средиземного моря, - задумчиво произнёс лётчик, продолжая пританцовывать, не отпуская руки партнёрши и уточнил, - меня сбил Мессершмитт.
