– Эй, есть кто-нибудь живой? – раздался мужской голос у входной двери.
– Это еще кого принесла нелегкая? – не выдержал я и взорвался.
– Тарас Михалыч, – как-то странно улыбаясь, прокомментировал призрак. – Широкий…
– О как!
На правах единственного живого в доме, я пошел открывать.
– Здравствуйте! – сухо поприветствовал я посетителя.
– Здравствуйте, батенька, здравствуйте! – широко улыбаясь и раскрыв руки для объятия, радостно встречал меня довольно упитанный, лысоватый писатель – нескончаемая любовь Марго-Лены. – А я мимо проходил, дай, думаю, зайду к соседушке, похвастаюсь. Новую книгу несу из издательства. Подумал, что в доме такого великого писателя один экземплярчик будет как раз к месту и кстати.
– Спасибо от всего сердца! Премного благодарен, – решил я, не обращая внимания на условности (типа той, что мы как бы незнакомы), мимикрировать под обстоятельства. – Я, конечно же, поставлю на самое видное место домашней библиотеки. Польщен. Вы, конечно же, самый первый экземпляр занесли первым делом в наш дом?
– Безусловно! Вне всяких сомнений, батенька! Не попотчуете ли с дороги чайком?
– Обязательно! – решив не противиться обстоятельствам, ответил я в надежде выведать хоть что-нибудь о ситуации в поселке.
– И с Сонечкиным вареньем? – уточнил гость.
– Пренепременнейше! – в тон ему отозвался я.
– Я слышал, у вас с ней все наконец-то наладилось, – кричал он, расположившись в кресле, мне вслед, пока я пошел ставить чайник.
– Кто доложил? – с улыбкой в голосе, но нарочито деловым тоном спросил я.
– Ну, как кто? Баба Маня, конечно же!
– И больше ничего не говорила, кроме сплетен про Софью?
– Как же не говорила?!
Я в панике выглянул из кухонного окна на террасу.
– Обязательно говорила! Что вы замочили Романа? Конечно же, рассказала! Только я никому! Могила!
– Значит, уже все знают об этом? – не мог поверить я услышанному.
– Конечно, весь поселок, – подтвердил Тарас Михалыч.
– Весело! А где же тогда полиция? – реально удивился я, совсем не понимая, что мне теперь делать!
– Зачем полиция? – деловым тоном, я бы сказал, даже не спросил, а прокомментировал Широкий.
– Ну как же? Арестовывать меня!
– Помилуйте, батенька! Пока полиция сама не придет, никто никому ничего не скажет! – скороговоркой, как само собой разумеющееся, протараторил писатель.
– Как так? – не врубился я.
– А зачем?
– Что значит, зачем? Справедливость и всё такое…
– Да, какая уж тут справедливость! – снова размеренно, своим плавным и тягучим голосом, как будто объяснял первокласснику, начал Тарас Михалыч. – Справедливость заключается в том, что сейчас я вам помогу, а потом вы мне поможете. И еще справедливость заключается в том, что Ромка – этот никчемный отпрыск великого писателя – больше не будет слоняться со своей помощью по поселку вместо того, чтобы употребить переданный ему по наследству талант в дело, и перестанет мозолить глаза своим напускным благородством! Мы пашем как волы, а он только и делает, что шатается: там починит, тут подлатает. Никчемный человечишка, спустивший свой талант в канализацию мелких бытовых услуг.
– Да что вы знаете про Ромку-то! Он, может быть, был самым честным из вас! – вдруг почему-то я стал заступаться за Романа, хотя только вчера терпеть его не мог, да и не знал ни его жизни, ни его самого. – Он, может быть, почестнее вас всех. И хоть и не писал книжек, и спустил свой талант, как вы выражаетесь, зато не врал ни себе, ни людям. Вы вот с Леной живете, и вам не стыдно людям показываться, потому что совесть свою вы уже продали давным-давно! А ему было не стыдно, потому что она была у него чистой!
– Так за что же вы его такого праведника грохнули, а? – обидевшись и покраснев, прищурился Широкий.
– Да не убивал я его!
– Как же! Баба Маня никогда не врет… – считая это аргументом, ввернул писатель.
– Да слепая она!
– Видит она получше зрячих! Пойду я, батенька… А книжечку полистайте и на полочку поставьте, обязательно! – быстро откланявшись, пошел на выход Тарас Михалыч.
– Боже! Есть в этом поселке хоть один нормальный человек? – чуть ли не вскрикнул я, даже ничуть не заботясь, что меня слышит уходящий писатель.
– Конечно, есть. Обязательно есть. Только когда вы с ними встретитесь, несладко вам придется… – обернувшись и ухмыльнувшись чему-то мне пока неизвестному, произнес Широкий и, семеня своими короткими ножками, удалился.
– Дед! – надоело мне бегать в кабинет и закрывать глаза, взвыл я, сидя в кресле на террасе.
– Что? – отозвался призрак, устроившись в кресле напротив меня.
– А писатели в этом поселке все такие придурошные? Что с ними? Выродились? Что случилось? Здесь есть кто-нибудь нормальный, кроме Романа?
– Есть, безусловно! – серьезно ответил дед. – Я, например!
– Не смешно! – я почти обиделся.
– Думаю, что пока встретиться с ними не получится, – грустно констатировал писатель.
– Почему? – удивился я.
– Не в том ты состоянии, чтобы общаться с нормальными! О чем? Ты даже представиться по-человечески не сможешь! Давай вместе вспоминать, про что была твоя предыдущая писанина и как тебя звали?
