Мой отец рассказывал иногда, что в тот самый миг, когда его ослепила вспышка от взрыва, он увидел, как впереди, прямо перед ним, на том самом месте, где находилась за секунду до того белокурая девушка, вдруг появился деревянный крест, воткнутый во свежевзрыхленную землю. В центре, на перекрестье, была укреплена эмалированная табличка в форме сердца с вполне обычной надписью, и он, склонившись с седла и водя по надписи пальцем, принялся с трудом разбирать уже давно начертанные полустершиеся черные буквы: «Сержант кавалерии Анри Робен, павший на поле брани по недоразумению». Тотчас же с небес к нему спустилась на своем крылатом скакуне валькирия, чтобы унести в Валгаллу.
По другой версии отцовского рассказа, у столь взволновавшей его воображение невесты, стоящей в телеге, руки были связаны за спиной, а ее нежные ножки, уже и так исцарапанные до крови, при каждом толчке на ухабе или рытвине еще более окрашивались в красный цвет, так как ужасные колючки утесника на дне телеги терзали их и оставляли новые раны. Итак, на сей раз верный рыцарь, сопровождающий свою даму сердца, превратился в палача, везущего на костер или на эшафот ни в чем не повинную девственницу, осужденную на смерть либо от топора, либо от жаркого пламени. Ее снежно-белое тело, прежде подвергнутое пыткам во время допроса с пристрастием, облачили по такому случаю в белое платье грешницы, принесшей покаяние на исповеди.
Но сей вариант не более чем апокриф, созданный моим воображением в ту пору, когда мне шел двенадцатый год, когда я начал смело и осознанно смаковать и наслаждаться в уединении робкими эротическими фантазиями и столь же несмелыми сексуальными преступлениями. В один прекрасный весенний день, когда я, по обыкновению, возвращался домой пешком из лицея Бюффона, я взял с одного из загромождавших широкий тротуар на бульваре Пастера прилавков торговца старыми книгами и перелистал какой-то псевдоисторический труд, посвященный смертной казни в Турции во времена Османской империи. Мое внимание было привлечено одной гравюрой, и я прочел, что уж не помню в каком санджаке или пашалыке Анатолии палач обладал законным и общепризнанным правом лишать невинности осужденных на смерть девственниц; я вычитал также, что, если жертва была молодой и красивой, мастер своего дела мог по своей прихоти пользоваться этой привилегией в течение целой недели, нанося визиты закованной в цепи пленнице. Я, разумеется, воображал, что удовольствие от насилия еще более увеличивается и становится особенно острым от обещаний пыток — ужасных в те далекие времена, да еще на Востоке, — о Гюстав Флобер! — коим предстояло подвергнуться жертве после моих объятий и ласк.
Мои детские фантазии в этом смысле еще больше распаляла сама картинка, что иллюстрировала этот абзац в толстом томе, в переплете из красного с золотым тиснением молескина, очень потрепанном, как говорится, зачитанном до дыр, и мое внимание ребенка, преждевременно увлекшегося садизмом, привлекла прелесть, грация и бесстыдство обнаженного тела, отданного во власть палачей. Это была расположенная посреди страницы пикантная, хотя и бесстрастная картинка, на которой с большой точностью и несомненным талантом была изображена начальная фаза казни одной из очаровательных обвиняемых; о заключении ее под стражу, о допросах, пытках, суде и семидневной отсрочке исполнения приговора во всех подробностях рассказывалось выше. Надпись под картинкой гласила: «Последние минуты жизни принцессы Айши».
На рисунке был изображен внутренний двор крепости, построенной в турецко-мавританском стиле, на который падает тень от минарета мечети, драматически перечеркивающая небо наискось. На переднем плане находилась обвиняемая бог весть в каких грехах девственница, правда, бывшая, ибо она уже потеряла свой драгоценный цветок невинности, и только под пытками созналась во всех воображаемых преступлениях. Изображена она была как бы увиденной сверху, с высоты трибуны, откуда за строжайшим исполнением приговора, а также и за поведением жертвы наблюдают представители судебных властей, ибо они должны сообщить о нем в отчете о казни.
Итак, осужденную, как и положено, совершенно обнаженную, положили прямо на выстланный черными мраморными плитками пол дворика лицом вверх. Избранная публика присутствует при сем зрелище, расположившись вокруг сидящих на диванах и коврах с многочисленными подушками судей и должностных лиц, но все эти люди всего лишь статисты и не прописаны четко и ясно, ибо они находятся вне поля зрения читателя с горящими от возбуждения щеками.
