Однажды, во время гражданской войны в Испании (значит, мне было около 15 лет), мы всей семьей рассматривали книги в книжном магазине Жибера, в начале бульвара Сен-Мишель. Дело было в субботу вечером, и мы все, то есть отец, мама и я, разглядывали некий альбом, в котором были собраны свидетельства о чудовищных злодеяниях, творимых республиканцами; мои родители, кажется, тогда верили во все эти более или менее достоверные россказни. Фотографии в альбоме были довольно расплывчатыми и малоубедительными, и уж в любом случае гораздо менее впечатляющими и удовлетворяющими определенного рода любопытство, чем красивые порочные гравюры из труда «Смертная казнь в Турции в конце ХУЛ века».
Но одна фотография, более четкая, чем другие, привлекла наше внимание: на ней запечатлена очень молоденькая девушка в форме бойца интернациональной бригады, а по бокам стоят два фалангиста, только что захватившие ее в плен. Моя мать тотчас же громко замечает, что представительница враждебного лагеря во всяком случае весьма привлекательна и даже соблазнительна. «Тем лучше, — говорит отец, — парни смогут с ней немного позабавиться». Мужчины, ростом явно превосходящие девушку, держат ее за руки, держат крепко, каждый одной рукой сжимая тонкое запястье, а второй — локоть, как раз чуть выше сустава, и они улыбаются прямо в объектив. Они похожи на охотников, позирующих перед фотографом на фоне убитой дичи. Однако здесь молодая львица еще живая, а не мертвая. В ее глазах, словно бы ищущих путь к спасению, совершенно невозможный и невероятный, легко читается выражение смеси страха и бессильного бунта. Темные кудрявые волосы девушки спутаны и всклокочены, одна густая прядь спускается на висок (создается даже впечатление, что она колеблется), а другая, более короткая, падает на лоб; ворот ее куртки распахнут, белая блузка, похожая на мужскую рубашку, расстегнута, и это свидетельствует, что она оказала сопротивление и взять ее было нелегко. Трепещущая, разгоряченная яростной и отчаянной борьбой, потная, она сейчас, кажется, прекратила (временно) отбиваться. Она выглядит как прекрасное гибкое животное, попавшее в капкан и обезумевшее от страха…
«Тем лучше… Немного с ней позабавятся…» Мой отец не стал уточнять, какие именно забавы он имел в виду. Я понимаю, что ей предназначена в этой игре роль игрушки, маленькой мышки, бьющейся в когтях у кошки, нежной куколки с податливой плотью, отданной во власть любых моих капризов и прихотей, беззащитной и движущейся только ради моего удовольствия: она будет совершать тщетные усилия, чтобы вырваться, движимая чувством стыдливости, но эти рывки и напрасные потуги только еще больше возбудят и распалят меня, скоротечный бунт, только оттягивающий миг, когда я сожму ее в объятиях, сделает этот миг еще более вожделенным и сладостным; дрожь ее тела от первых обжигающих прикосновений вскоре превратится в долгие мучительные конвульсии, ибо она окажется в новых оковах, которые не только усилят ее очарование, но и лишат способности сопротивляться, и я смогу наслаждаться видом этих конвульсий бесконечно долго, начиная уже с этой ночи…
Мои родители, со своей стороны, ни словом не обмолвились об участи, которая ожидала отважную волонтерку после того, как победители уведут или утащат ее в какое-нибудь укромное место типа одиночной камеры, где очень тихо, где стены сияют белизной, где на маленьком окошке крепкая, прочная решетка, а на земляном полу разбросаны охапки соломы… И воцаряется плотная, вязкая тишина, некое подобие бездны, пучины, куда меня, я чувствую, затягивает неведомая сила… Мне предоставлена полная свобода действий, и я могу к традиционному и привычному изнасилованию присовокупить все способы унижения и поругания человеческого достоинства и человеческого тела по своему выбору, я смогу сам устанавливать порядок сексуальных пыток, в большей или меньшей степени известных, входящих, так сказать, в список мучений, которым обычно подвергают свои жертвы все насильники и который я благодаря моему воображению делаю все более обширным с каждым часом. Итак, для начала жертве в качестве «дрессировки» загоняют под ногти иголки, вновь принимаясь терзать ее израненные пальцы при малейшей заминке, если ей приказывают самой раздеться, чтобы предстать обнаженной перед своими повелителями-мучителями и позволить им любоваться нежными интимными частями ее тела, теми самыми, что они готовятся подвергнуть мукам.
