Для меня, в частности, и речи быть не может о том, чтобы приписывать россыпи этих блистающих словно бриллианты, но таких недолговечных мгновений некое единство, якобы глубинное, глубоко скрытое, или усматривать некое целое в этих клочках тумана, которые не позволяют употреблять глаголы в так называемом «историческом прошедшем времени», ибо одно лишь оно и является надежным знаком и залогом связности, непрерывности действия, соответствия хронологии, наличия причинно-следственных связей и совместимости. Я могу пытаться поступать именно так, но мои усилия будут тщетны, ибо дело не пойдет на лад. И очень скоро я буду вынужден вернуться к сложному прошедшему времени и к мгновенному прошедшему. Одновременно со связностью и взаимосвязанностью мира разрушился круг обязанностей, утратили свой смысл функции повествователя. Терпеливый и упорный труд по фиксации, то есть по описанию отдельных фрагментов, осколков, обломков моей жизни, задержавшихся в моей памяти (временно, я знаю), никоим образом не позволяет рассматривать мое прошлое в качестве творца значения (смысла моей жизни), нет, напротив, он повелевает рассматривать мое прошлое в качестве создателя, творца повествования: будущего моего писательского замысла. Подобная точка зрения кажется мне гораздо более честной и одновременно более волнующей, возбуждающей, увлекательной.
Так, я усматриваю очень мало различий между моим творчеством в качестве романиста и моим трудом в новом для меня качестве создателя автобиографии. Прежде всего все основополагающие элементы, все составные части едины по своей сути и по происхождению, по природе, по свойствам и характеру, ибо добыты они из одного и того же кладезя сокровищ, непроницаемого для обычного взора. Мне не раз уже доводилось вводить в романы, с самого начала моей писательской карьеры, декорации детства (пейзажи островов около побережья Бретани в «Цареубийце» и «Соглядатае»), я придавал собственные черты лицу моего героя (а именно — Валласу, незадачливому сыщику из «Резинок»), описал в «Ревности» дом, в котором действительно жил в Фор-де-Франсе на Мартинике, он стоял над рейдом, среди гуаяв и саговников, тот самый дом, который я напрасно искал три года назад в лабиринте современных, новомодных сооружений и строительных площадок; я также описывал в моих романах совершенные когда-то мной путешествия (в «Доме свиданий», например, нашли отражение воспоминания о поездке в Гонконг в те далекие времена, когда там еще плавали большие величественные джонки и сновали юркие сампаны, с навесами из листьев ротанговой пальмы), а еще я не раз описывал в романах мои собственные садо-эротические фантазии (каковые свойственны, надо сказать, многим людям), их можно найти в «Проекте революции в Нью-Йорке», в «Топологии города-призрака», в «Золотом Треугольнике» и т. д., я даже описал завод в Нюрнберге, на котором работал в качестве «пролетария» (я перенес его из Нюрнберга в город «Цареубийцы»), мало того, я даже выводил на страницах романов тех маленьких девочек и юных девушек, которых я любил когда-то, так, например, прообразом Виолетты из «Соглядатая» послужила некая Анжелика, я еще вернусь когда-нибудь к разговору о ней, если не забуду… Она тоже умерла в очень юном возрасте, погибла на отвесных скалах неподалеку от Ландерно в департаменте Финистер, в месте, называемом Аеонэ, и это происшествие за отсутствием доказательств злого умысла пришлось признать несчастным случаем из-за неосторожного поведения.
Что же касается форм самого повествования, то, как в случае с созданием романа, то есть облечения в словесную форму якобы плодов фантазии писателя, так и в случае псевдоавтобиографических изысканий, я безо всякого труда определяю, что они представляют собой под различными оболочками совершенно идентичную попытку поставить два извечных, не имеющих ответа, вопроса: «Что есть я сам? И что я делаю в этом мире?» — вопросов, не являющихся в действительности проблемами значения и смысла, но лишь проблемами структуры, устройства мироздания. Таким образом, речь вовсе не идет о том, чтобы я находил успокоение и утешение в ложных, мнимых, поддельных, застывших связях, поверхностных и показных, чисто внешних, а быть может, и навязанных извне. Напротив, я должен постоянно стараться бережно обращаться с движением времени, с ходом действия, с пробелами и с необъяснимыми случайностями всего живого и сущего.
Вероятно, в итоге я, начиная с «Возвращения зеркала», стал понемногу усложнять процесс сдачи карт в моей сложной игре и предложил новую колоду поддельных, жульнических карт, введя на сей раз в череду действующих лиц, называвшихся Борисом, Эдуаром Маннере, Матиасом или Джоан Робсон, еще одно действующее лицо, которое носит мое имя — Жан Робен, то есть я ввел самого себя.
