Прошло немало времени, месяцы, а то и годы, я точно не знаю, когда именно, но вот однажды ночью, когда над землей опустилась плотная пелена тумана, мой отец, услышав скрежет колес какой-то старинной тележки на изрытой ухабами и рытвинами дороге где-то в Нижней Бретани, внезапно вспомнил старика, смеявшегося безумным дьявольским смехом, и он подумал, что старик сыграл свою, необычайно важную (хотя и не однозначную, если не сказать двусмысленную), роль во всей этой истории: если он и в самом деле был анку, о чем вынуждают задуматься все обстоятельства дела, если он был вестником смерти (и, быть может, не только тем, кто извещает о скорой гибели, но и тем, кто делает выбор, кому из ныне живущих предстоит отправиться в долгое, бесконечное путешествие), так вот, не взял ли он жертву под свое покровительство, не защитил ли ее, заставив взять и нести свою косу, ибо именно коса — и только коса — и была той причиной, по которой в судьбу Анри Робена вмешался капитан де Коринт? К тому же, избавив моего отца от неминуемой гибели, проклятый вестник смерти стал своеобразным посредником, через которого Анри Робен познакомился с будущим другом, единственным большим другом всей своей жизни.
Примерно в то же время, когда из самых сокровенных глубин расстроенной, потерянной памяти моего отца всплыл, словно обломок кораблекрушения из морской пучины, образ истощенного, кожа да кости, старика с его круглой шляпой, со странным, диким смехом, напоминавшим вой гиены, с его косой с обоюдоострым лезвием (косой одновременно и роковой, и спасительной), из глубин его сознания появился еще один осколок событий недавнего прошлого, относящийся к тем же самым дням ноября 1914 года: перед его внутренним взором возник образ очень юной девушки, обвиненной в шпионаже в пользу противника; ее куда-то уводили два солдата, крепко держа за руки, чуть повыше локтей. Девушка была одета в мужские черные брюки, пригнанные по фигуре на бедрах, как брюки у моряков. Она стройна и хорошо сложена, не слишком высока, в любом случае она явно меньше ростом, чем ее стражи. По всему видно, что она еще дрожит от напряжения и волнения из-за того, что ее схватили, и произошло это совсем недавно.
Девушка не сдалась на милость победителей без борьбы, что повергло мужчин в изумление, настолько ее сопротивление казалось тщетным и бессмысленным, да к тому же и абсурдным, потому что она начисто отрицала, будто является вражеской шпионкой или тайным агентом неприятеля, в чем ее обвиняли. Кожаная куртка зеленоватого оттенка расстегнулась в ходе борьбы — девушка яростно отбивалась, и теперь ворот распахнулся и была видна белая, тоже расстегнутая блузка. Волосы девушки, очень темные и кудрявые, всклокоченные и спутанные, тоже свидетельствуют об утомительной погоне и рукопашной схватке. Девушка прерывисто, тяжело дышала, ноздри ее раздувались и трепетали, рот с пухлыми, влажными губами был чуть приоткрыт, так как ей не хватало воздуха. Руки у нее были заведены за спину, и на них поблескивали стальные наручники.
И в этом случае отцу было очень трудно поместить подобную сцену среди хронологически расположенных звеньев в цепи событий определенного периода. С чем, с каким конкретным происшествием был связан данный эпизод? В те три дня, что отец провел в коме, на грани жизни и смерти после взрыва, в те три дня, которые он, посмеиваясь над самим собой, называл «Знамениями Ионы», весьма непочтительно — как мне кажется — намекая на слова Иисуса Христа о том, что проведший три дня во чреве кита Иона будет выброшен на берег живым, и проводя таким образом параллель со своей собственной участью, так вот, в те самые три дня на краю могилы в его мозгу окончательно перемешалось и разлетелось в клочья все, что касалось его до безрассудства смелой вылазки в полном одиночестве в ночь с 20 на 21 ноября 1914 года.
А потом эта картина, или этот образ, исчезали. И опять было уже поздно вспоминать. С событиями нашего настоящего будет происходить абсолютно то же самое, что и с событиями нашего прошлого: остановить их невозможно. Мы не можем ни удержать на месте в неподвижности эти недолговечные, бренные мгновения, столь же внезапно исчезающие, как и возникающие, ни бесповоротно закрепить хотя бы их следы, ни соединить их в некую цепь причинно-следственных связей, образующихся в определенном отрезке времени, причем лишенных двусмысленности и в некотором роде безупречных. Таким образом, я вряд ли смогу разделить точку зрения Филиппа Лежёна относительно перевоплощения воспоминаний в текст, то есть написания мемуаров. «Требование значения, смысла — первейший, необходимый и непреложный принцип автобиографических разысканий», — говорит он. Нет и нет! Несомненно, нет! Сия аксиома, совершенно очевидно, неприемлема ни к рукописи, работе над которой были посвящены два последних десятилетия жизни де Коринта, ни к плодам моей собственной нынешней затеи.
