Внезапно Симон принимает решение. Он кричит «Тпру!», и старая серая лошадь останавливается тотчас же, не заставляя его повторять окрик дважды. Бравый кавалерист придерживает собственного скакуна и, натянув поводья, в мгновенье ока соскакивает на землю. Даже не взглянув на хорошенькое личико Кармины и потому не заметив, как на ее красиво изогнутых губках появилась мимолетная торжествующая улыбка, он отвязывает от упряжи старой клячи бесполезные вожжи, которые бессильно свисают с правой оглобли телеги. Затем он выбивает штыри, коими крепится задний борт телеги, и доска, повернувшись на осях, откидывается прямо на него.
Прежде чем капрал успевает обдумать порядок дальнейших действий, Мина бросается вперед, в пустоту, и падает ему на грудь. Совершенно непроизвольно, чуть подавшись назад, чтобы девушка не переломала себе кости, упав на дорогу, Симон подхватывает ее на лету в объятия и в течение краткого мига держит ее, крепко прижав к груди и обхватив обеими руками тонкую талию. Потом он, не слишком торопясь, ослабляет хватку и позволяет своей хрупкой ноше соскользнуть вниз, вдоль его френча. Но как раз в тот момент, когда маленькие ножки вот-вот коснутся земли и Симон чуть наклоняется, чтобы поддержать девушку и до конца быть галантным кавалером, юная колдунья, ведьма, чертовка вдруг высовывает язычок и облизывает ему губы, а сама одновременно — сознательно, смело и нагло — трется своими крепкими ляжками и лобком об и без того возбужденный низ живота капрала, извиваясь так, будто она старается коснуться земли носками туфель.
От изумления Жан-Кёр тотчас выпускает девицу из рук и инстинктивно отшатывается назад, точно так, как он поступил бы, доведись ему прикоснуться к раскаленному железу. И вот тогда Мина говорит, чуть растягивая слова, глядя ему пристально в глаза, без тени улыбки:
— Не бойся, у меня нет дурной болезни. Да к тому же это нельзя считать даже поцелуем. Тебя просто несколько раз лизнула в знак благодарности маленькая послушная собачонка.
Замерев на месте, буквально окаменев, ощущая, как его пожирает пламя и в то же время сковывает лед, Жан-Кёр Симон смотрит на девушку вытаращив глаза. Он находится во власти неописуемого страха и в то же время пребывает словно под воздействием какого-то необъяснимого, неописуемого очарования. До войны он хотел стать священником, несмотря на насмешки Коринны; и желание это возникло у него, без сомнения, скорее под влиянием того священного, ошеломляющего, повергающего в оцепенение, безотчетного и не поддающегося объяснению ужаса, испытываемого перед обнаженными женскими половыми органами, как он их себе представлял — и до сих пор представляет, — чем из-за мистического влечения к Богу христиан. К сану священника его подталкивала надежда обрести таким образом надежное убежище, нерушимый покой и блаженство жизни в уединении. И пока он еще не отказался от этой мысли. Само собой разумеется, он так и остался девственником.
