«Деньги являются для него всего лишь объективной метафорой гегелевского воздаяния: таковым является и благословенное золото, что сияет в мрачных сине-зеленых глубинах реки, золото, из которого я собираюсь выковать проклятое кольцо. Не беспокойтесь же сверх меры, — пишет де Коринт на полях бисерным почерком, гораздо более мелким, чем тот, каким написаны строчки, покрывающие черной паутиной основную часть листа, — не беспокойтесь слишком за эти нежные, отливающие перламутром тела, обладающие несравненным чувственным очарованием девушек-подростков; не волнуйтесь сверх меры из-за этих изысканных и столь привлекательных для глаз пыток, из-за красноватых отблесков адского пламени, что, без сомнения, произведут на вас сильное и даже шокирующее впечатление чуть дальше, не расстраивайтесь из-за этих пустяков, весьма достойных осуждения — я это. признаю, — тем паче что все эти прискорбные средства возбуждения распределены и рассыпаны именно по тем отрывкам повествования, где сам рассказ на краткий миг прячется, мимикрирует, принимая вполне правдоподобные формы, и воспринимается обманутым, введенным в заблуждение читателем как нечто вполне невинное. Так что читатель, пожалуй, рискует усмотреть в этих пассажах признаки того, что во мне якобы осталось еще что-то человеческое.
Так вот, нет и нет! Положение дел абсолютно иное. В этой схватке не на жизнь, а не смерть все средства хороши, при том условии, что весь порядок расположения слов и построения фраз будет извращен и искажен: как в отношении планиметрии текста, так и в употреблении самых приторно-сладких, тошнотворно-сладких, тягучих как сироп прилагательных. Чтобы волей-неволей заставить признать свой невозможный, неприемлемый, безумно тяжелый текст за последний текст, последнему пишущему диалектические противоречия покажутся самым надежным оружием. Вы говорите, что на диалектику можно все свалить и она все вынесет? Согласен! Пусть так! Заключим тогда пари и встретимся лет через пятьдесят. Мне тогда стукнет 115, вам этого достаточно? Вас это устроит? В отличие от человека, жаждущего желаний другого, романист действительно имеет право убить своего читателя. Другие читатели придут ему на смену, чтобы признать писателя и отблагодарить его. Ибо, как это ни парадоксально, последнего читателя никогда не будет, всегда найдется следующий. Непомерно раздутое „эго“, ощущение и выставление себя самого в качестве единственного воплощения „сверх-я“, абсолютная неспособность общаться с себе подобными, опасные, пагубные, разрушительные желания на всех уровнях — таковы прискорбные приметы последнего писателя, продолжающего свое повествование».
После тщетных поисков планов прокладки телефонной линии, тех самых, что ему должны были передать, и после продолжительных расспросов всех ответственных лиц, которых он только мог найти в деревне В., капитан де Коринт, абсолютно отчаявшись и за неимением ничего лучшего, направил своего коня обыкновенной рысью по следам капрала Симона, ругаясь на чем свет стоит на неосведомленность и некомпетентность военного командования, о чем свидетельствовало состояние дел, по крайней мере, в данной части. И как было не браниться? Ведь де Коринт так и не смог узнать, кто именно отдал приказ капралу Симону увезти девушку из расположения части. Самым поразительным было то, что некий военный врач по фамилии Морген, заехавший в часть по служебной надобности (какое отношение мог иметь ко всей этой истории военный врач?), сыграл, похоже, определяющую роль в судьбе капрала и девушки: именно он якобы проявил инициативу в момент захвата предполагаемой шпионки и предложил немедленно передать девицу для допроса в руки офицеров разведки вышестоящей инстанции, то есть штаба бригады. Кто-то другой (какой-то офицер, разумеется) воплотил сие решение в действие, назначив в качестве конвоира капрала. Кстати, быть может, все это было проделано с единственной целью — удалить девушку из деревни, то есть отослать подальше от обезумевших от ярости жителей, грозивших ее, как говорится, линчевать, то есть казнить, прибегнув к самосуду.
