Как и всякая идеология, преступная или вполне невинная, фантазм нуждается в полумраке, в тени, так как слишком прямое освещение ослабляет его власть, его влияние, его воздействие, его «империю». Он любит безымянность, инкогнито, маскировку, притворство и расцветает пышным цветом — в наилучших условиях — под защитой алиби естественности, разумеется, чисто символической, так сказать, для видимости: чтобы завлечь покупателя книжной продукции, нет ничего лучше поддельных, ложных документов, облеченных в форму романа, но с соблюдением всех правил игры, касающихся либо некоторых происшествий, связанных с проявлениями садистских наклонностей, либо со случаями кровосмесительных связей, с историями о жестоких наказаниях, коим сутенеры й клиенты подвергают посмевших ослушаться шлюх, историй о торговле «белым товаром» или о потрясающей, воистину варварской жестокости нацистов. И привлечь внимание покупателя можно при помощи невинных с виду старлеток, вырванных судьбой из обыденной жизни и брошенных в застенки средневековых крепостей, где их безжалостно бьют плетьми или кнутом по их самым нежным интимным местам, при помощи хорошеньких девиц, отданных живьем на съедение волкодавам и раздираемых острыми клыками прямо на глазах у покупателя… Я ограничусь, пожалуй, самыми «классическими» сценами, чаще всего украшающими цветные обложки серийных изданий, что прячутся в глухих уголках привокзальных книжных и газетных киосков.
Формальное осуждение подобных деяний с точки зрения морали, порой даже сформулированное в самом названии книги, будет служить для стыдливого любителя «клубнички» лучшей ширмой, под защитой которой он безо всяких угрызений совести и безо всяких опасений быть разоблаченным сможет смаковать описания «подлинных, достоверных» зверских злодеяний, специально для него придуманных в соответствии с его тайными желаниями или, по крайней мере, приукрашенных и изобилующих подробностями по его вкусу. Известно, что в свое время Флобер в ходе знаменитого процесса выглядел бы в глазах прокурора намного менее виновным, если бы позаботился принять некоторые меры предосторожности и сам бы в нескольких абзацах осудил Эмму за ее деяния, где высказал бы вполне благонамеренные с точки зрения морали мысли, что, однако же, — как мне представляется — нисколько бы не помешало обладавшим пылким воображением читательницам упиваться описаниями ее мерзких, гнусных, низких поступков.
И сегодня, когда я говорю какому-нибудь журналисту о главных поведенческих стереотипах современного общества — пришедших порой из глубины веков, — тех стереотипах, что выставляются напоказ, так и лезут в глаза в моих книгах и фильмах (в частности, сексуальное насилие), мой собеседник, берущий у меня интервью, всегда хочет заставить меня уточнить, что если я и показываю их столь настойчиво, то, разумеется, лишь для того, чтобы их разоблачить в глазах публики и предать суду общественной морали. И тогда я всякий раз неизменно повторяю, что я глубоко опечален и очень сожалею о том, что никак не могу подписаться под подобным заявлением, так как мораль — не мое дело, и я не хотел, чтобы употребление слова «разоблачать» заставило бы меня надеть мантию прокурора. Что же касается этих повторяющихся картин садо-эротических наслаждений, то я просто их показываю, я просто указываю на само явление, и ничего более.
Быть может, и этого уже вполне достаточно, даже много. Явление названо и показано, картины эти вставлены в особые рамки, чтобы быть более заметными, на них направлен резкий, прямой свет прожекторов, а потому, надо думать, в скором времени заинтересованные лица осознают это. Но если они не любят чувствовать, как на них указывают пальцем, то это касается только их, и никого более. И в любом случае я — первый, кому предстоит терпеливо сносить эти направленные на меня указующие персты, и я так и поступаю. Я — не судья, точно так же, как и читатель — не обвиняемый. Мы с ним оба находимся по одну сторону в зале, где проходят судебные заседания. Однако одно отличие между мной и моими читателями существует: я лучше многих из числа людей порочных знаю, какие кровожадные чудовища обитают во мне, и я не испытываю по сему поводу ни чувства вины, ни раскаяния. Напротив, я считаю просто необходимым, чтобы тайному было позволено выйти на поверхность, на свет, чтобы стало явным то, что обычно скрывается в потемках, под покровом ночи, то, что надевает маски, замыкается в себе, прячется за закрытыми дверями и рядится в чужие одежды.
