Однако если бы люди с подобными наклонностями благодаря другому типу воспитания с отроческих лет довольно часто сталкивались бы с явлениями, составляющими суть их собственных натур, глубоко скрытыми, разумеется, то есть если бы они наблюдали те возможные преступления, что они носили в себе, они быстро научились бы их распознавать, чтобы сначала ими вдосталь налюбоваться, изучить и рассмотреть со всех сторон, затем научились бы подчинять свои страсти разуму, владеть ими и управлять, а потом и наслаждаться ими без всякого стыда и смущения, но в то же время и не подвергая себя риску однажды покуситься на жизнь и свободу другого человека. Каждый знает и помнит историю маркиза де Сада: призванный заседать в революционном трибунале, с великой легкостью отправлявшем на эшафот всякого, кто вызывал у новоявленных судей хоть малейшее подозрение, он мог бы в свое удовольствие применить там свои пагубные таланты потенциального жестокого мучителя и убийцы; но он проявил такое мягкосердечие, милосердие и великодушие, что очень быстро от его услуг были вынуждены отказаться и отправить обратно к его излюбленным описаниям кровавых и жестоких развлечений.
Древние греки, мудрость и гражданскую сознательность которых восхваляют и в наши дни, придумали для этой цели народное зрелище, то есть изобрели свой великий театр преступных фантазмов, где инцест, отцеубийства, жертвоприношения девственниц, убийства, растление и изнасилование детей постоянно совершались на сцене на глазах у широкой публики, перед доблестными молодыми людьми и отцами семейств, очищавшимися, избавлявшимися таким образом от призраков, что обитали в них, вне зависимости от того, сознавали они это или нет. Называли эту «очистительную» баню катарсисом. Моралисты же, проповедники высокой нравственности делают нечто противоположное, не пытаясь разрушить и уничтожить эти прискорбные, достойные сожаления страсти и желания (да и как бы они могли этого достичь?), а лишь требуя окружить их стеной молчания и надеть всей пастве непроницаемые повязки на глаза. Правда, в наши дни, к счастью, многие признали, что подобные методы — методы жесткого пуританства и деспотичной добродетели — создают крайне благоприятные условия для того, чтобы человек предстал за свои реальные деяния перед судом присяжных или перед военным трибуналом.
Признали? Кто угодно, но в любом случае не Никсон (и никогда ничего подобного не сделает никто из профессиональных цензоров), оставив без внимания выводы, причем весьма категоричные, к которым пришла им же самим созданная комиссия, а также петиции и протесты либералов, доводы рассудка и результаты социолого-статистических исследований, он только еще больше ужесточил нормы и правила относительно создаваемых книг и фильмов и установил еще более суровые наказания для нарушителей этих правил. Точно то же самое произошло и во Франции в то время, когда Мишель Ги пожелал несколько смягчить устаревшее, обветшавшее законодательство в данной области, напрямую зависевшее в принципе от возглавляемого им министерства: ведь тогда практически все разом объединившиеся левые, во главе с коммунистической партией и Всеобщей конфедерацией труда подняли жуткий крик и бросились на защиту общественной нравственности и порядка. Президент Жискар был слабаком и боялся шумихи. И цензура осталась на своих позициях, если только не усилила их.
Лично я отношусь к числу тех, кто верит — как Софокл — в очистительную силу представлений, устраиваемых среди бела дня и при большом стечении народа. Но для того, чтобы представления эти оказали в должной мере воздействие на зрителей, афинские актеры надевали на лица застывшие стереотипные маски, дабы исключить совершенно всякую возможность реалистической иллюзии. На деле очень похоже на то, что необходимость остраненности, отчуждения в искусстве была признана давным-давно (за две или три тысячи лет до Брехта) для того, чтобы наивный зритель или читатель не поддался соблазну бездумно отождествлять себя с героем и перенести на себя его действия, как бы присвоить их. Нужно же следующее: чтобы он посмотрел со стороны на самого себя; таким образом между им самим и тем зрелищем, что ему предлагают посмотреть, должна быть создана и обозначена определенная дистанция, для того чтобы в его собственном сознании образовалась внутренняя остраненность. Кстати, те самые потрясения, создававшиеся при монтаже кадров, за которые так ратовал Эйзенштейн, играли точно такую же роль и служили точно такой же цели.
