Однако феминистские круги выказали ко мне в данном случае еще большую суровость, чем в случае моего сотрудничества с поклонником расплывчатых очертаний и легкой дымки Дэвидом Гамильтоном. И на сей раз я и вправду счел этих дам несправедливыми ко мне. «Медленные соскальзывания» на самом деле ведь представляют собой экранизацию (разумеется, очень вольную и приблизительную) «Колдуньи» — большого, чрезвычайно значительного труда с четко выраженным феминистским уклоном, написанного Жюлем Мишле в прошлом веке — или, вернее, не самого труда, а его изложения и анализа, сделанного Роланом Бартом в его знаменитой работе «Мишле сам о себе». Девушка, юная и красивая (очень юная; Анисё Альвина, исполнявшей ее роль со спокойным бесстыдством, представлявшимся некой смесью невинности, вызова всем и вся и открытой провокации, едва-едва исполнилось семнадцать лет), обвиняется в кровавом преступлении, в убийстве. Ее схватили, бросили в тюрьму и там же подвергают допросам, запугивают и буквально травят три представителя деспотичной, авторитарной власти, призванные поддерживать в обществе порядок (по мнению нашего историка), а именно полицейский, судья и священник, которым в моем фильме оказывает всяческое содействие настоятельница монастыря-тюрьмы, куда заточают несовершеннолетних преступниц, ожидающих суда или уже осужденных.
В «Колдунье» рассказывается извечная история хорошенькой девушки, выступающей в основном в роли жертвы, которую мучают и пытают по желанию и не торопясь, со вкусом (и ради удовольствия, разумеется), чтобы заставить ее сознаться в вымышленных злодеяниях; на деле палачей совершенно не интересует, виновна она или нет, их возбуждает греховность, соблазн ослепительного сияния и чрезмерной роскоши ее чувственности — красота дьявола. В «Соскальзываниях», напротив, героиня, не забывая о том, каким оружием может служить красота ее обнаженного тела, направляет всю силу своей воли, своего изощренного, лукавого и порочного ума на то, чтобы разрушить, опровергнуть все рассуждения и доводы следственного судьи. Чиновник хотел бы расположить в правильном порядке все вещественные доказательства, найденные на месте убийства, и понять, какую роль играла та или иная вещица в этом деле. Юная подозреваемая, чью степень вины в происшедшем следственный судья и пытается таким образом установить, старается действовать в прямо противоположном направлении, проявляя чудеса изобретательности; она умудряется постоянно придавать самым обычным, лежащим на поверхности вещам, некий другой смысл, какое-то иное дополнительное возможное значение, с тем, чтобы помешать истолкованию разрозненных фактов выстроиться в связную цепочку, чтобы поддерживать совокупность известных сведений в некоем неустойчивом состоянии, где отдельные разрозненные фрагменты внезапно перемещаются, изменяют вид, утрачивают или приобретают новое значение или ценность и образуют ежеминутно новые конструкции, столь же нестабильные.
Что касается священника, тюремного духовника, то девушка-подросток, очень быстро угадав в нем человека, одержимого садо-лесбийскими страстями, нарочно рассказывает ему невероятные, сногсшибательные истории в духе «черного» средневекового романа или в духе подвигов испанской инквизиции про мерзких монахинь, взявших на себя роли влюбленных палачей в тайных подземных застенках тюрьмы, на первый взгляд снаружи такой чистой, добропорядочной и безопасной. Первым не выдержит испытания и поддастся искушению страдающий галлюцинациями пастырь, буквально изничтоженный, погубленный речами (весьма красочными) моей дьяволицы с невинным личиком инженю. Но и судья, человек, гораздо более остро чувствующий обман, замечающий нагромождение противоречий, более ловкий, изворотливый, более сложный, а также и более прозорливый (Мишель Лонсдейл, великолепный, блестящий в своем полубредовом состоянии, на грани безумия), в свой черед утратит почву под ногами и оступится.
Никто, как мне кажется, в этом открытом и неистовом противостоянии — почти манихейском — между разрушительным, пагубным воображением и тяжелой машиной по поддержанию общественного порядка не должен бы заподозрить меня в том, что я сторонник последнего. На протяжении всего фильма моя непокорная и непокоренная девушка-подросток, пусть абсолютно обнаженная, пусть появляющаяся в коротеньком платьице заключенной, предстает перед зрителями живой, смышленой, толковой, ловкой, чуть странноватой и забавной, яркой, столь же самостоятельной в своих суждениях, как и в высшей степени прекрасной, совершенной в своей юной прелести. В то же время представители рациональной, ориентированной на целесообразность власти, к тому же привыкшей прибегать к методам принуждения, не только слабы и не уверены в себе под прикрытием масок так называемого авторитета, влияния и данной им власти, нет, так сказать — это значит ничего не сказать, ибо они еще и бесконечно несчастны в глубине души. И как можно вообразить, что я на их стороне, что я их защищаю или что я даже отождествляю себя с ними?
