В противоположность тому, что происходит у других (у Мирбо, Аполлинера или Батая, к примеру), «красивое» здесь представляет идеальное поле для пыток и мучений. Чувство тревоги перед законченностью, исчерпанностью, постоянно присутствующее и ощутимое у де Сада, вполне может привести его (и приводит то здесь, то там) к нарушениям сего правила, причем к нарушениям грубым, издевательским, так как пыткам и казням порой подвергаются особи, или особы, если угодно, не соответствующие установленным и зафиксированным, занесенным в опись стандартам слащавого и томного обаяния картинных изображений (среди них встречаются и уродливые, и старые, и кривоногие создания), а ангельские личики и сладенькие прелести, словно тающие от прикосновения горячих рук конфетки, еще в большей степени на этом фоне служат подтверждением самого правила уже хотя бы тем, что продолжительностью и изощренностью применяемых к ним пыток утверждается и подчеркивается их безраздельное преобладание в данной сфере. Совокупность употребляемых слов тоже по-своему замечательна, ибо отличается чрезмерным, исключительным изобилием эпитетов и метафор, наиболее привычных, общепринятых, освященных, так сказать, традициями, то есть просто штампов, что остаются, разумеется, необходимыми, потому что являются общеизвестными банальными обозначениями желания; таким образом стереотипии персонажей соответствует и способ их описания, их, так сказать, адъективность, то есть совокупность прилагательных, их определяющих.
Установившаяся сегодня точка зрения относительно этих «сладостей», ставшая общим избитым местом, заключается в том, что Сад нуждается в них якобы для того, чтобы подчеркнуть, особо ярко высветить неистовую силу, буйность, жестокость, горячность и необузданность его речи. Утверждают, что именно к этой фальшивой, дешевой красивости, именно к этому слишком «социализированному» идеалу он испытывает неприязнь. Если лица и тела жертв должны как можно более соответствовать канонам зарождающегося мелкобуржуазного эроса, то, видимо, только для того, чтобы внести наибольший беспорядок в нормы таких понятий, как привлекательное, соблазнительное, желаемое, чтобы разрушить эти нормы, а затем поднять над этим размытым, неясным горизонтом во всей его красе и мощи знамя соблазна и греха (нравственного, религиозного, сексуального, эстетического, пластического, то есть имеющего отношение к пластическому искусству и т. д.). Эти прелести, изукрашенные флердоранжем в знак их невинности, как объясняют нам, нужны якобы для того, чтобы усилить и сделать еще более ярким, ослепительным блеск злодеяний, творимых над ними, точно так же, как для полнейшего расцвета во всей «красе» похабного, непристойного языка якобы обязательно требуется лексический фон сладкого конфитюра из лепестков лилий и роз, а иначе, мол, достичь своего наивысшего блеска он не может.
Да неужели?.. Ведь столь очевидно, что Сад телесно, плотски очень взволнован, возбужден этими маленькими куколками в такой степени, что возникает соблазн сказать нечто прямо противоположное, а именно: что тоненькая струйка крови служит здесь единственной цели — подчеркнуть и заставить по достоинству оценить совершенство самых изящных изгибов и самых пленительных округлостей; страдания и мучения здесь служат лишь для того, чтобы заставить трепетать от волнения и страха плоть губ или грудей, ярче блестеть зрачки, более изысканно и часто сокращаться мышцы живота и бедер: и пытки, которым подвергают этих куколок, являются в общем и целом не чем иным, как донельзя преувеличенными, обостренными и жестокими любовными ласками, так как обычные ласки оказались бы, по мнению палачей-любовников, слишком слабым и жалким способом выражения почтения и любви к их прелестям, недостойным самих этих прелестей. И картина остается практически идентичной той, что мы имеем и в нашем «Разбитом кувшине», с той лишь разницей, что дыра, зияющая в символическом «низу живота» вазы, была проделана здесь ударом кинжала непосредственно в сладеньком, столь приятном для взора местечке куколки.
Таким образом произведение, да и все творчество самого проклятого из проклятых внезапно предстает перед нами как безграничное, бесконечное, безмерное поклонение самому широко распространенному, самому общеизвестному, самому стандартному из всех сексуальных фетишей: красивой девушке. Как утверждает наш старый толковый словарь, «Sade» прежде всего обозначает «нежный и очаровательный»! Теперь, наверное, ясно, что меня едва ли потребуется слишком уж сильно подталкивать к тому, чтобы заставить сказать, что Сад и Мишле вели одну и ту же двусмысленную и подозрительную битву в пользу одного и того же женского идеала, двуличного, лицемерного, фальшивого.
