И все это сказано, разумеется, для того, чтобы попытаться лучше понять суть странных эротических отношений, тоже весьма двойственных и подозрительных, что связывали на протяжении многих лет Анри де Коринта и юную Ангелику фон Саломон, которую он на французский лад именовал Анжеликой. Я уже говорил — как мне кажется, — что она, представлявшая собой великолепный образчик красивой рыжей девушки, была племянницей того самого Фредерика де Бонкура, блестящего прусского офицера, который стал большим другом графа в течение нескольких месяцев после объявления перемирия. Тогда молодые люди были примерно одного возраста: французу — 29, а немцу — 27. Ангелика родилась семь лет спустя, то есть в 1926 году, почти в тот самый исторический день, когда Жан, герцог де Гиз, стал наследником престола Французского королевства, так как его кузен Филипп Орлеанский умер, не оставив мужского потомства.
Итак, лучезарной, ослепительной Ангелике едва-едва «минуло пятнадцать весен», когда в апреле 1941 года она стала официальной, то есть общеизвестной и общепризнанной, любовницей графа Анри, которому тогда уже стукнуло 52 года, короче говоря, он мог быть ее дедом. Следует напомнить, что у бывшего кавалериста не сгибалась в колене нога со времен той приснопамятной атаки, когда он, размахивая обнаженной саблей, устремился во главе своих драгун в угаре абсурдной и безнадежной бравады на колонну бронетехники армии Третьего рейха, чьи черные мундиры напоминали ему такие же черные мундиры прусских улан времен Первой мировой войны. Однако тонкая серебряная тросточка, с которой он никогда не расставался, точно так же, как и элегантное еле заметное прихрамывание, ничуть не мешавшее его поступи оставаться гордой и даже надменной, только добавляли ему признания и веса в обществе к его и без того огромному обаянию и романтическим чарам героя, получившего ранение в ходе кровавой битвы.
Анжелика не знала своего отца, убитого за два месяца до ее рождения при каких-то так и оставшихся не выясненными обстоятельствах, связанных, по слухам, то ли прямо, то ли косвенно с мучительным процессом зарождения национал-социалистской партии. Будучи единственной и обожаемой дочерью, воспитанной, несомненно, в атмосфере вседозволенности матерью, думавшей, что у нее больше никогда не будет детей, потому что она не желала повторно выходить замуж, девушка-подросток неосознанно сожалела об отсутствии в ее жизни отцовской власти и воли, более строгой и твердой. В лице де Коринта она нашла идеального заместителя отца, внушавшего в равной степени как почтение, так и страх, тем более достойного пылкой страсти, что он принуждал свою юную любовницу, совсем недавно завоеванную, к подчинению и предъявлял ей весьма суровые требования, чего ей так не хватало прежде, более того, он подвергал ее частым наказаниям — даже телесным, — если она совершала малейший промах. Но она шла на незначительные нарушения дисциплины, вернее, позволяла себе их совершать (допускала невинные, но прозрачные, легко разоблачаемые обманы, легкий беспорядок в интимном белье, опоздания на свидания…), и делала она это единственно ради удовольствия быть сурово, беспощадно наказанной, перед тем как предаться в постели любовным утехам и получить порцию любовных ласк. Она действительно была без памяти влюблена в этого несгибаемого, непреклонного, неумолимого своего господина и хозяина, чьи внезапные сердечные порывы, то есть приступы страсти, иногда так походили на приступы жестокости.
Анжелика прибыла в Париж со второй волной оккупационных войск, затянутая в строгий мундир женских вспомогательных подразделений, чей светло-зеленый цвет прекрасно оттенял и подчеркивал красоту ее великолепных рыжих волос, длинных и завитых в крупные локоны, чему все сначала немало удивлялись, так как было непонятно, почему ее начальство их терпит, ведь это явное нарушение устава. Однако было совершенно очевидно, что у Анжелики были очень высокопоставленные покровители в кругах высших функционеров нацистской партии, заступничеству которых она и была обязана своим «призывом под знамена», то есть разрешением на добровольное поступление на военную службу в столь нежном возрасте, примерно на два года раньше, чем то дозволялось установленными правилами. Вероятно, именно по настоятельным просьбам тех же покровителей кроме всего прочего ей было разрешено вести в нашей покоренной столице поразительно, ненормально свободный образ жизни, ибо ее не заставляли ни ночевать в казарме, ни исполнять те крайне неприятные обязанности, ни выполнять ту работу, тяжесть которых безропотно несли ее более зрелые товарки. (Граф Анри особо это подчеркивал в своих дневниковых записях, так как придавал сему факту большое значение.) Что касается меня, то я так никогда и не смог понять, в чем же заключалась ее работа.
