Прежде чем я узнал, что Анжелика осталась без отца еще до своего рождения, я полагал, что она — дочь Эрнста фон Саломона, загадочного автора «Затравленных», родившегося в Киле в 1902 году. Сейчас у меня есть веские причины думать, что у семьи ее отца были еврейские корни. Что до ее матери, то она происходила из среднего дворянства земли Шлезвиг-Гольштейн, аннексированной Пруссией с 1864 года. Если Анжелика действительно была племянницей де Бонкура, то она могла ею быть только, как говорится, «на бретонский лад», то есть появилась на свет в результате внебрачной связи. Друг Фредерик представил ее де Коринту под этой удобной и успокоительной «вывеской», но весьма вероятно, что узы совсем иного рода связывали его с не по годам половозрелой девушкой-подростком.
Новый любовник Анжелики не утруждал себя подобными мерами предосторожности, кстати, весьма разумными и понятными: ведь как только маленький солдатик в юбке снимал мундир, так тотчас же превращался в совершеннейшего ребенка, даже несмотря на свою явную чувственность и блеск рано созревшей плоти. Сцена, которую я сейчас опишу, короткая, но навечно запечатлевшаяся в моей памяти как чуть ли не бесконечная, послужит хорошей иллюстрацией той невероятной смеси церемонности, высокомерной, спесивой по отношению ко всем и вся непристойности и открытого вызова, что отличала их эротические отношения, носившие крайне нелепый, ни с чем не сообразный, неприличный, шокирующий, выходящий за все пределы общественной нормы характер, чем де Коринт, похоже, гордился, ибо с удовольствием выставлял все их неприличие напоказ. Я настоятельно желаю изложить эту историю с максимальной точностью и подробностью в мельчайших деталях хотя бы потому, что именно в тот раз при редчайшем стечении обстоятельств я оказался лично причастен (в качестве скромного и никому не известного свидетеля, разумеется) к интимным похождениям моего героя. Я надеюсь, что не предам его, если верно отображу всю точность и чистоту его жестов, верно опишу все действия и возникший в толпе шум, потому что все это, как мне кажется с тех самых пор, как врезалось мне в память, так там и осталось все таким же ярким, словно произошло сегодня или вчера. Однако к моим безошибочным, четким воспоминаниям об этих событиях, как говорится, без сучка без задоринки, сейчас примешиваются очень ясные воспоминания о том, как я рассказывал эту историю лет 12–15 спустя Жоржу Батаю, без сомнения, в связи с его «Аббатом С.»… Я припоминаю и обстановку пивной при заводе «Липп», где мы сидели, и ее более или менее прославленных посетителей, так что в моей голове воцаряется некий хаос, ибо впечатления от пивной и ее «клиентов» накладываются на воспоминания о пышной роскоши здания Гранд-Опера́, построенного Гарнье, где словно статисты расхаживали прямые, будто палку проглотившие офицеры вермахта.
Дело действительно происходит в большом фойе Оперы, ближе к концу антракта, во время одного из вечерних приемов в протокольной одежде, что имеют место каждую среду. В этот день в Опере идет новый балет Сержа Лифаря, вполне вероятно, «Рыцарь и девушка». Как обычно, я должен был в течение многих часов отстоять в длиннющей очереди за неделю до знаменательного события на улице Скриб вместе с моей сестрой Анн-Лиз, чтобы заполучить драгоценные билеты на недорогие места в амфитеатре, что располагается на самом верху огромного зала, под крышей. Даже с учетом строгих правил только для зрителей, занимающих места в партере, в бельэтаже и в ложах первого яруса настоятельно предписывается быть во фраке, смокинге или в парадном мундире, а на галерку можно прийти и в обычном костюме. Однако «сегрегация» внутри театра соблюдается не слишком строго, и зрители, даже не блистающие светскими туалетами, имеют возможность потихоньку, почти тайком пробраться к парадной лестнице, к изукрашенным с большой пышностью галереям и колоннадам, где степенно и неторопливо прогуливаются, храня молчание, разряженные в пестрые одеяния господа и дамы, образующие плотную толпу.
